пришлось по вкусу. И с дровами, которые он нарубил и сложил у нашего дома, утверждая, что эти поленья у него не горят.
Джона опускает корзину на пол.
– Так как прошел твой день?
Плюхаюсь на диван рядом с ним.
– Он был долгим. Изнурительным. Но успешным, наверное… Ой! – Взвизгиваю, когда Джона хватает меня за лодыжки и закидывает мои ноги себе на колени. А затем слегка постанываю, когда он начинает массировать больные ступни.
– О, Мари передавала тебе привет.
– Мюриэль уговорила помочь и ее?
– Нет. Она заезжала утром, чтобы оставить приз для аукциона. Кучу корма и игрушек для животных. И меня ни на что не уговаривали. Мюриэль просто сказала, что мои таланты и вклад оказались неоценимыми для города, и я сама любезно предложила свои услуги.
Джона ухмыляется.
– И что же она поручила тебе сегодня делать?
– Ты имеешь в виду, чего она не поручала мне?
Я стягиваю с себя эльфийский колпак и откидываю голову на подушку. Умелые пальцы Джоны творят волшебство в районе моих пяток, и я описываю ему свой день, в течение которого рылась в пыльных складских коробках, дюжину раз взбиралась по шаткой стремянке, чтобы развесить гирлянды под потолком, и следила за самыми маленькими и впечатлительными детьми, пока они бежали к Санта-Клаусу (Тедди), чтобы усесться к нему на колени и поделиться своими самыми заветными просьбами.
– Его опи́сали?
– Его описали дважды, – поправляю я. – Но это был один и тот же ребенок, и, наверное, у него был действительно полный мочевой пузырь.
Им оказался пухленький трехлетний мальчик по имени Томас, который прошептал, что хочет набор поездов с таким же именем, и завороженно уставился на пушистую белую бороду Тедди.
А затем дал волю своим чувствам.
Я не сразу поняла, что происходит, пока Тедди, веселый как и всегда, не посмотрел на небольшую лужицу, появившуюся у его ног.
– Тедди извинился и ушел в подсобку сменить штаны. Там у него лежали запасные, потому что, видимо, писают на него каждый год.
Голова Джоны запрокидывается назад в порыве задорного смеха.
– Ш-ш-ш! Ты же их разбудишь! – предупреждаю я, толкая его пальцами ног, но и сама дико хихикаю.
– Напомни мне, чтобы я никогда не соглашался ни на что подобное.
– А я думала, ты хочешь детей, – передразниваю я.
– Но не чтобы на меня писали.
– Однако именно это они и делают. Писают, срыгивают и размазывают свои какашки по всем стенам, словно это краска.
Со слов Шэрон, во всяком случае. Я поддерживаю связь с прежней администраторшей «Дикой Аляски» по электронной почте. Они с Максом прекрасно проводят время в Портленде с малышом Тором, хотя, по ее словам, Максу очень не терпится вернуться на Аляску.
– Ладно. Тогда моим детям можно на меня писать. Но другие пусть делают это на кого-нибудь другого.
Я улыбаюсь. Рассуждения Джоны о детях и родительстве больше не вызывают у меня напряжения, как это было раньше, когда мы безоглядно наслаждались текущим моментом и не думали о будущем. Более того, меня уже не пугает мысль о детях. Иногда я задаюсь вопросом, сколько их у нас будет, какими они вырастут и в кого пойдут больше. Будут ли у них мои волосы или глаза Джоны? Унаследует ли сын эти очаровательные ямочки, которые раньше прятались за нечесаной бородой моего будущего мужа? Будет ли он так же упрям? И будет ли так же любить небо?
Джона замечает мой взгляд и с любопытством смотрит на меня.
– Что?
– Ничего.
По правде говоря, если бы все, что случилось прошлым летом, повторилось, и тест на беременность оказался положительным, не думаю, что я бы так испугалась. Хотя все еще не готова делить безраздельное внимание Джоны с кем-либо.
– А что произошло здесь? Кроме грандиозной катастрофы на кухне.
– Да ничего особенного. Я вернулся домой около часа дня, перевез их к нам, мы потусовались, поужинали.
– С Бьерном больше не ругались?
– Он проспал четыре часа, проснулся как раз к тому моменту, когда мама подала ему ужин, и снова лег спать час назад. Я его почти не видел. – Джона ухмыляется. – Будем надеяться, что смена часовых поясов будет мучить его до самого отъезда.
Это вряд ли, конечно, но сонный Бьерн сделает Рождество под этой крышей более приятным, это точно.
Джона снимает с меня носок и обхватывает ступню своими большими ладонями, чтобы я не замерзла.
– Мама спрашивала про свадьбу. Интересовалась, не думали ли мы еще о дате.
– Да, Астрид и мне с утра задавала этот вопрос.
– Учитывая ее нынешнее состояние, не хочу, чтобы она летала туда-сюда на нашу свадьбу.
Я так и знала, что это случится.
– Что она сказала по этому поводу?
– Неважно что. Она все равно прилетит, даже если ей и не следует этого делать. Но мне эта идея не нравится.
– Знаю. – И как бы Джона ни шутил о том, чтобы сбежать ото всех и пожениться в тайне, он явно хочет, чтобы в этот день мама была рядом. – Что ты думаешь делать?
Понимаю, к чему ведет этот разговор, и какая-то крошечная эгоистичная частичка меня хочет воспротивиться.
Джона в задумчивости кусает губы и настороженно наблюдает за мной.
– Я тут подумал…
– Ты не будешь надевать ледерхозен, – заявляю я.
Он нахмуривается.
– Что? Зачем мне их надевать?
– Ты ведь собираешься предложить пожениться в Осло, так?
– Черт. Нет. – Джона качает головой, чтобы придать своим словам большей убедительности. – Я собирался спросить, не хочешь ли ты выйти за меня сейчас, пока они тут.
Издаю протяжный стон.
– И ты туда же.
Он хмурится.
– О чем это ты?
– Я проговорилась Тоби о твоей маме и ее проблемах со здоровьем, и он сказал, что нам следует пожениться прямо сейчас. Тедди может провести церемонию.
– Тедди?
– Да. Оказывается, у него есть право заключать браки.
Джона недоверчиво хмыкает, но затем его бровь изгибается в глубоком раздумье.
Я знаю это выражение. Это решимость.
– Нет, – качаю я головой.
Джона обхватывает мои икры, притягивает к себе и сажает на колени. Крепкие руки обвивают мое уставшее тело.
– Почему нет? – Его голубые глаза полны незамутненной искренности.
Я смеюсь.
– Потому что все слишком стремительно, и потом, здесь нет Дианы! – Все противоречия, которые непрерывно крутились в моей голове, наконец выплескиваются наружу. – Я не хочу просто подписать бумажку и выйти замуж! Это не станет для нас знаменательным событием!
– Значит, мы сами сделаем его знаменательным. – В голосе Джоны появляется намек на вызов.
– Да ладно! Всего за неделю? И как же? Здесь и в обычные дни
