Тем не менее, ему есть чем поделиться со своей любовницей. Он рассказывает ей о мире, он рассказывает ей о море, он рассказывает ей о текучем времени и о заре, баюкающей ее во сне. Кроме того, он задает ей вопросы. Она для него - оракул, но оракул, дающий ответы лишь потому, что сам лишен способности вопрошать. "Она говорит вам: тогда задавайте мне вопросы, сама я не могу". Поистине, существует всего один вопрос, и это единственный возможный вопрос, заданный во имя всех устами того, кто, пребывая в одиночестве, даже не подозревает о том, что вопрошает от лица всех: "Вы его спрашиваете, считает ли она, что вас можно любить. Она говорит, что это совершенно невозможно". Ответ столь категоричный, что он не может исходить из обычных уст, но звучит откуда-то свыше, из страшного далека, из высшей инстанции, той самой, что диктует ему обрывочные и непритязательные истины. "Вы говорите, что любовь всегда казалась вам неуместной, что вы никогда ее не понимали, что вы всегда уклонялись от любви..." Такие замечания ставят первый вопрос с ног на голову, сводят его к психологическому упрощению (он по собственной воле держался подальше от круга любви: его не любят, потому что он всегда дорожил своей свободой, свободой не любить, иллюстрируя тем самым "картезианское" заблуждение, согласно которому свобода желаний, служащая продолжением свободы Божией, не может и не должна быть подорвана разгулом страстей). И все же повествование, столь краткое и столь емкое, принимает наряду с этими категорическими утверждениями положения, которые нелегко ввести в столь несложную систему взглядов. Проще простого сказать (ему это говорят, и он соглашается), что он не любит никого и ничего; точно так же он соглашается признать, что никогда не любил ни одну женщину и не желал ее - ни единого раза, ни на единое мгновение. А ведь по ходу повествования он доказывает противоположное: его связывает с этой женщиной ничто иное, как желание (пусть самое скудное, но как его классифицируешь?). "Вы знаете, что могли бы распоряжаться ею на любой манер, даже самый рискованный". (Речь, без сомнения, идет об убийстве, которое сделало бы ее еще более реальной.) "А вы этого не делаете. Вместо этого вы ласкаете ее тело с тем большей нежностью, что оно избежало этой счастливой опасности...". Поразительное признание, отменяющее все, что можно было бы в данном случае сказать, и показывающее, как велика власть женского начала даже над тем, кто считает, будто он враждебен ему. Ему, а не "вечной женственности" Гете, этой бледной кальке с земной и одновременно небесной Беатриче Данте. Тем не менее можно без тени опошления признать, что в самой ее уединенности есть нечто священное, особенно когда в конце повествования она предлагает любовнику свое тело точно так же, как предложила бы причастие, тело Господне, дар абсолютный, вневременной. Об этом говорится с торжественной простотой. "Она говорит: возьмите меня, чтобы это свершилось. Вы это делаете, вы берете. Это сделано. Она засыпает". После того, как таинство свершилось, она исчезает. Уходит в ночь, сливается с ночью. "Она никогда не вернется".
Относительно ее исчезновения можно делать самые разные догадки. Или он не смог ее удержать - ведь сообщество распадается так же случайно, как и создается;
или она сделала свое дело, изменив своего любовника куда основательней, чем он сам полагает, оставив ему воспоминание о потерянной любви, на возвращение которой не стоит и надеяться. Такое же случилось с апостолами в Эммаусе: они убедились в присутствии Христа лишь тогда, когда он покинул их. Или же, и это неописуемо, ее любовник, соединившись с нею по ее воле, даровал ей смерть, которую она так ждала, а он все не помогал ей дождаться, - смерть реальную, смерть воображаемую - разницы тут никакой. Смерть, которая освящает неизбежно сомнительный конец, предреченный любой со-общности.
Неописуемое сообщество: значит ли это, что оно избегает говорить о себе, признаваться в собственном существовании, или же оно таково, что никакие признания неспособны раскрыть его суть, ибо всякий раз, когда оно заявляет о своем существовании, нам кажется, что мы уловили только то, что оно существует лишь в силу какого-то недоразумения. Значит, ему лучше хранить молчание? Нет, лучше было бы не переоценивая его парадоксальных особенностей, вместе с ним пережить то, что делает его современником прошлого, которое никогда не могло быть пережито. Вспомним чересчур знаменитое и не в меру изжеванное изречение Виттгенштейна: "О чем невозможно говорить, о том следует молчать". Оно означает, что, поскольку произнося его, философ не смог предписать молчание себе самому, то, в конечном счете, нужно говорить хотя бы для того, чтобы помалкивать. Но что именно говорить? Вот один из вопросов, которые эта книжица переадресовывает другим не столько для того, чтобы они на него ответили, сколько для того, чтобы постарались задуматься над ним, а может быть, и чем-то его дополнить. Тогда в нем отыщется, к примеру, какой-то животрепещущий политический смысл, призывающий нас не оставаться равнодушными к современности, которая, открывая перед нами неведомые пространства свободы, возлагает на нас ответственность за новые отношения, такие хрупкие и такие долгожданные, - отношения между тем, что мы называем творчеством, и тем, что мы называем праздностью.
СОДЕРЖАНИЕ
ГЛАВА 1. НЕГАТИВНОЕ СООБЩЕСТВО
Коммунизм, сообщество
Требования общности: Жорж Батай
Для чего нужно сообщество
Принцип неполноценности
Причастность?
Смерть другого
Ближний умирающего
Сообщество и праздность
Сообщество и письмо
Сообщество "Акефал"
Жертвоприношение и самопожертвование
Внутренний опыт
Раздел тайны
Литературное сообщество
Сердце или закон
ГЛАВА 2. СООБЩЕСТВО ЛЮБОВНИКОВ
Май 68-го
Присутствие народа
Мир любовников
Болезнь смерти
Этика и любовь
Тристан и Изольда
Смертельный прыжок
Сообщество традиционное, сообщество избирательное
Разрушение апатичного общества
Абсолютно женское
Неописуемое сообщество
