закрываю глаза. Когда я открываю их, он прижимает меня к себе, его лицо в нескольких дюймах от моего, и он усмехается надо мной.
— Заткнись, — говорит он. — Просто заткнись. — А потом, поскольку он и так не причинил мне боли своими словами, добавляет. — Я бы хотел, чтобы хоронили тебя, а не его.
Словесный удар оказывается настолько болезненным, что я зажмуриваю глаза. Он отрывается от меня и уходит, оставляя меня лежать на спине в десяти футах от гроба брата.
Я медленно сажусь, вытирая слезы на щеках окровавленной ладонью, без сомнения, наводя беспорядок на лице.
Когда вокруг тебя все рушится, это происходит быстро. Я прошла путь от двух лучших друзей до потери их обоих за одну неделю. От сердца, полного любви, до разбитого.
И от четкого представления о том, каким может быть мое будущее, к тому, что я понятия не имею, что принесет завтрашний день и как я переживу его без Феникса и Астора в моей жизни.
ГЛАВА 8
Феникс, 11–13 лет
Через месяц после нашей стычки на похоронах Астора отец Сикстайн переводит штаб-квартиру своей компании в Гонконг и переселяет туда свою семью.
Я больше не вижу ее до самого отъезда.
Проведя месяц до ее отъезда, тщательно избегая ее физически, а также уклоняясь от любых разговоров о ней, которые пытались завести со мной Роуг или Рис, я полностью оставил ее в прошлом.
Она больше не властвовала над моими мыслями и поступками так, как раньше, — ненависть, которую я испытывал к ней, прорвалась сквозь шоры моей одержимости.
Я заполнил это время тем, что стал чаще посещать занятия по дзюдо, встречаться с друзьями и вообще проводить как можно больше времени вдали от дома.
Жить там стало душно, мамино горе на каждом шагу сталкивалось с холодным отстранением отца.
Все усугублялось тем, что я был физическим напоминанием об Асторе, куда бы ни пошел. Я не раз доводил ее до слез, когда входил в комнату и она по ошибке принимала меня за него, даже несмотря на наши физические различия.
В одночасье я стал профессионалом в разделении своей жизни и вытеснении из нее Сикстайн.
Именно поэтому, когда в день ее отъезда я прокрался к одной из стен, разделявших наши владения, и заглянул за нее, я обвинил в этом простое любопытство, а не что-то другое.
Я мельком взглянул на нее, когда машина отъезжала.
Она оглядывалась на свой дом через окно заднего вида с тоскливым выражением лица. Должно быть, кто-то из родителей что-то сказал ей, потому что она повернулась назад к дому с улыбкой на лице, и на этом все закончилось.
Один последний взгляд, и она исчезла навсегда.
Или я так думал.
Следующие два года я жил как обычно. В конце концов я вернулся в школу через два месяца после смерти Астора. Я ходил на занятия, поднимался по карьерной лестнице в дзюдо, прочитал сотни книг и научился жить без брата.
Но на самом деле чаще всего я возвращался домой к злой пьяной матери, которая не могла встать с постели, и отсутствующему отцу, которого не интересовало ничего, связанного со мной.
Я изменился, мое сердце превратилось в бесплодную пустошь, где ничто не могло пустить корни и вырасти, пейзаж был совершенно пустынным.
Каждый день был еще одной хрупкой картой в хрупком карточном домике моей жизни, и я шел по нему вслепую, не заботясь ни о чем на свете.
За это время мне удалось не думать о ней, полностью отгородиться от нее, хотя победа оказалась пустой. Мне казалось, что мой разум превратился в снежный шар, и хотя я был уверен, что не пускаю ее внутрь, мысли о ней постоянно стучались в окна моего сознания, отвлекая меня своим шумом и умоляя впустить их.
Я не мог перестать думать о ней, как и не мог перестать дышать, во всяком случае не осознанно. Каждый день мне приходилось прилагать сознательные усилия, чтобы не впускать мысли о ней.
Пока однажды я не был бесцеремонно вынужден столкнуться с мыслями о ней, когда услышал, как отец разговаривает по телефону в своем кабинете.
— Они сказали, что поставят это на голосование. Могу ли я рассчитывать на твою поддержку, Телье?
Я навострил уши, узнав фамилию Сикстайн. Я остановился на месте и тихонько подкрался к открытой двери. В последние несколько месяцев я от скуки начал прослушивать некоторые звонки отца, и его имя никогда раньше не всплывало.
Отец молча слушал пару минут, а потом добавил.
— Хорошо, встретимся в Гонконге в воскресенье. У меня там идут грузы, которые я мог бы проинспектировать.
Я научился не проявлять никаких внешних признаков эмоций, но при этих словах моя бровь дергается. Если он едет в Гонконг к ее отцу, то, возможно, увидит и ее.
Не то чтобы я хотел ее видеть, эта мысль заставляет меня трястись от злости, но на следующей неделе там будут соревнования по дзюдо, в которых я мог бы принять участие.
Я говорю себе, что должен, что это поможет мне быстрее перейти в следующий ранг.
На следующий день, как только наша экономка официально сообщила мне, что отец уезжает на выходные, я поднимаюсь к нему в кабинет.
Он не поднимает глаз от своего компьютера, когда я вхожу.
— Говори.
— Я еду с тобой в Гонконг. Я записался на соревнования по дзюдо на следующей неделе.
Он смотрит на меня, его руки лежат на клавиатуре.
— Нет, ты будешь мешать бизнесу.
— Ты не увидишь меня. Тебе не придется есть со мной, никуда меня возить или даже признавать, что я там. Просто позволь мне сесть в самолет.
Он опускает взгляд на компьютер и снова начинает печатать, не разговаривая в течение долгих минут. Я остаюсь стоять перед ним, не отрывая взгляда от его лица.
— Я не хочу ничего от тебя слышать.
Я киваю, подтверждая невысказанное одобрение, и выхожу.
* * *
Менее чем через неделю мы приземлились в Гонконге.
Оказавшись на асфальте, отец садится в ожидающий его лимузин и оставляет меня добираться до отеля на другом. Как и обещал, он не сказал мне ни слова в самолете и сейчас не попрощался, прежде чем уехать.
Сейчас вечер воскресенья, соревнования начнутся завтра, но мои мысли не могут не быть связаны с ней. Мне нужно сосредоточиться на дзюдо, вообще-то я должен был бы тренироваться прямо сейчас, но мои мысли заняты другим.
С тех пор как
