не могу никуда пойти, не столкнувшись с ней? Я чудесным образом избегал ее последние несколько лет.
Сегодня от нее пахнет по-другому. В ней меньше гнева. Когда наши взгляды встречаются, я вижу только ее раздражение, но чувствую тепло ее непринужденного настроения в воздухе. Интересно.
Она совершенно тонет в огромном желтом свитере, поношенные джинсы подчеркивают форму ее бедер. Мне уже снился этот сон, в котором она была достаточно близко, чтобы я мог просто зарыться руками в мягкость ее бедер.
После нескольких секунд просто впитывания ее образа я понимаю, что начал просто опираться на дверной косяк в поисках поддержки.
— Шон, — огрызается она, ее голос подобен хлысту.
Гипнотическое воздействие на меня ее ног ослабевает. Я поднимаю взгляд, засовываю руки в карманы и киваю ей.
— Я как раз собирался уходить.
Да, я должен уйти, но ее так легко дразнить. Я бы солгал, если бы сказал, что не скучал по этому.
Она кивает, и я подумываю о том, чтобы уйти в любом направлении, когда Эйден с грохотом спускается по лестнице, останавливаясь в тот момент, когда видит нас.
— Привет, Эл, — щебечет Эйден, выглядя слишком взволнованным из-за того, что у него есть билеты только в первый ряд на этот момент. — Все еще готовишься к свадьбе?
Она пожимает плечами и говорит:
— Да, мне нужно, чтобы кто-нибудь облизал венчики, когда я закончу с третьим рецептом торта.
— Да, конечно, я оближу все, что ты скажешь.
Первая же мысль слетает с моих губ, прежде чем я успеваю ее толком осмыслить, но как только слышу сказанное вслух, я закрываю глаза и сразу же жалею, что не нахожусь где-нибудь еще, в безлюдном месте.
Боже милостивый, дружище. Возьми себя в руки.
На лице Эйдена что-то среднее между ужасом от того, что ему пришлось услышать от меня это, и желанием посмотреть шоу с ведерком попкорна в руках.
— Я сам найду выход.
Вздыхаю, разворачиваясь. Я иду по коридору, прежде чем слышу, как Эйден издает смешок, который он явно сдерживал.
— Вау. Это было… вау. Черт возьми, чувак, — говорит он после того, как не может подобрать нужное прилагательное.
— Черт возьми и вполовину недостаточно описывает происходящее, — вздыхает она, когда я направляюсь к входной двери. — А особенно тебе.
— Да ладно! И ты? Я имею в виду, ты не должна сдерживаться только потому, что он мой брат. Не стесняйся говорить, что думаешь.
— На самом деле, я бы хотела сохранить это в тайне, — говорит она, и в тот момент, когда я выхожу за дверь, роясь в своем рюкзаке в поисках чего-нибудь еще, чем я мог бы занять себя, чтобы не слышать их.
Придется поработать.
Я перехожу в гостиную, опускаюсь в одно из кресел и открываю свой ноутбук на коленях. Внештатный монтаж аудио, помимо того, что это карьерный путь, который возненавидел бы мой отец, дает возможность иметь действительно гибкий график, что здорово, когда тебе нужно путешествовать.
Наушники с шумоподавлением помогают немного приглушить голоса Элизы и Эйдена, и я могу только сделать звук достаточно громким, но чтобы он не причинял боли, и прокручивать один и тот же клип столько раз, пока он не начнет терять смысл, и работа со звуком, которую я выполняю, кажется ненужной.
Мне тяжело смотреть на экран гораздо меньшего размера в темноте. Все еще не привык к тому, что у меня один экран вместо трех для размещения разных программ и папок.
Не совсем понимаю, почему это такой ручной процесс, когда он называется автоматической заменой диалогов. Внимание легко отвлекается от строк, которые читает актриса, каждый раз, когда мне приходится искать другое окно, чтобы найти нужный файл. Даже когда они перестают разговаривать на кухне, каждый звук, издаваемый Элизой, доходит до меня. То, как она вздыхает, или ее шаги, то, как она барабанит пальцами по столешнице, когда думает.
Это так знакомо, что причиняет боль, вырезая во мне те пространства, которые раньше занимала она.
Наш конец был… скоропостижным. Мне никогда не приходилось мысленно вносить ее в список «не прикасаться». «Держи руки при себе» — фраза, которая звучит у меня в ушах с детства. Не трогай музейные экспонаты, не бери в руки незнакомых кошек, а теперь еще и не хватай свою бывшую жену за задницу. Как бы заманчиво это ни было.
Нет, я справлюсь. Мы в разводе восемь лет, и я ни разу не позвонил ей по пьяни или не написал по электронной почте, что она все еще иногда преследует меня во снах.
В конце концов, я отказываюсь от попыток закончить работу и закрываю ноутбук. Темно, машины Элизы нет на подъездной дорожке, но запах ее кожи остается в доме.
Я выхожу на улицу, даже не надев обувь. В лесу сбрасываю одежду и принимаю облик волка. Я бегу, чтобы не думать.
Добрую половину месяца, между последней четвертью луны и первой, мой волк почти не имеет надо мной власти. Но каждую ночь после первой четверти, по мере прибывания луны, его влияние растет, пока я не теряю контроль, и трансформация достигает своего пика.
Между употреблением ликера, настоянного на аконите, и изнурением себя, я обычно могу немного унять пыл.
В последнее время обращение ощущается по-другому. Оно более неистовое, менее контролируемое, чем раньше. Вероятно, поэтому я так волновался, когда подумал, что стая начала дичать. Может быть, это просто часть взросления, и мне не о чем беспокоиться.
Уже близится утро, когда мой разум, наконец, проясняется, а волк отступает.
Небо угрюмого бирюзового цвета, луна на его фоне бледно-оранжевая. Леса и поросшие травой холмы — почти черные очертания, прорезающие небо, и дом незаметно вписывается в пейзаж. Только разбросанные прямоугольники желтого света, льющиеся из окон отмечают его присутствие на склоне и пивоварню, расположенную ниже. Я надеваю вчерашнюю одежду, когда нахожу ее лишь частично влажной от утренней росы.
Еще чертовски рано, но Логан уже там, когда я проскальзываю через заднюю дверь, его ключи и пальто лежат на стойке рядом.
Когда я нахожу его в старом кабинете отца, он выглядит менее изможденным из-за сегодняшней луны, чем я себя чувствую. С другой стороны, он, вероятно, провел ночь, запертый в подвале под пивоварней.
У пивоварни есть подвал, да, это жутко. Я не часто спускался туда, даже когда жил здесь. Это самый безопасный вариант, комнаты специально построены для того, чтобы содержать нас, когда мы в худшем своем состоянии.
Логан поднимает взгляд и инстинктивно хмурится, как только видит меня, стоящего в дверях.
