— Кому? — резко спросила она. — Себе? Регине?
— Регине, конечно.
Но ей не хотелось никому причинять боль; ей хотелось только передать, донести то, что казалось какой-то великой истиной, таких же космических масштабов, как смех, который сотрясал ее годы спустя. Ее всегда шокировало, какой ужасающе жестокой она оказалась.
— Это был самый эгоистический момент в моей жизни, Томас. Я лишь думаю, что, должно быть, хотела, чтобы это закончилось. Все это.
— О Линда, — сказал он. — Конечно, я так же виноват, как и ты. Даже больше.
Ее лицо вспыхнуло при воспоминании о том ужасном вечере.
— Трудно поверить, будто что-то могло столько значить, — проговорила она.
Она все пила и пила виски. У стены стоял Питер, не понимая поначалу, отчего возникла суматоха, но осознавая, что было сказано что-то непоправимое. Тогда он казался второстепенным действующим лицом, лишь зрителем большой драмы. И это тоже было непростительно с ее стороны: не видеть, как ему было стыдно, как правильно он поступил, не сделав себя центром внимания. До тех пор, пока в ту же ночь у них в номере он не расплакался из-за ее предательства, такого жестокого, такого откровенного. А она безмолвно сидела рядом с ним, чувствуя лишь ужас от потери любимого.
Лучше было не вспоминать.
— Автор комедий сделал бы из этого фарс, — заметил Томас. — Признания в разных комнатах и все такое.
— Этот автор комедий не мог быть католиком, — отреагировала она.
Они шли по тропинке через низкий кустарник. Заколоченные досками коттеджи замерли в ожидании своих летних гостей. Машины на остров не допускались, и Линде стало интересно, как эти дома строили. Неужели и стены, и черепицу, и дымовые трубы привезли на кораблях?
— Острова всегда напоминают мне об островах Шоулз[10]. — сказал Томас. — Адское место.
Прошло какое-то время, прежде чем она вспомнила и поняла. Она остановилась на тропинке.
Томас догадался, о чем она подумала.
— Неважно. Я бывал там после этого много раз.
Это своего рода отвага, подумала она, — способность смотреть самому худшему в лицо. Есть ли там какая-то морила, знак? Как можно вынести такое зрелище?
— Что случилось с Региной? — спросила она, когда они снова двинулись в путь.
— Она теперь живет в Окленде, у нее двое детей.
— В Окленде в Новой Зеландии?
— Мы иногда переписываемся. Она работает в фармацевтической компании.
От разности давлений между трагическим и обыденным у Линды кружилась голова.
— У ее мужа овцеферма, — добавил Томас.
— Значит, рубец рассосался.
Томас принялся закатывать рукава рубашки.
— Кто знает?
Они остановились у небольшого белого дома с ярко-синими ставнями, в котором устроили кафе для тех, кто решил путешествовать по острову пешком. Удивительно, как много они прошли с Томасом. Линда покрылась потом в своей блузке из синтетической ткани, похожей на шелк. Сейчас, при такой не по сезону жаркой погоде, синтетическая блузка не казалась больше разумной покупкой. Она высвободила блузку, которая теперь вздымалась над джинсами. Прохладный бриз обдувал талию. Волосы на затылке были липкими, и она встряхнула их рукой.
— Проголодалась? — спросил Томас.
Можно было выбрать стол со скатертью внутри помещения или голый стол для пикников на открытом воздухе. Выбрали второй, закрепив салфетки бокалами и бутылкой кетчупа. Они сели рядом, глядя на воду, которая вся сверкала, не считая теней, отбрасываемых несколькими разрозненными безобидными облаками. Томас сел очень близко, то ли умышленно, то ли не чувствуя расстояния. Их руки то и дело соприкасались от локтя до плеча, и такая близость смущала Линду. Она мысленно увидела салон машины («бьюик-скайларк» с откидным верхом) — салон с белой и красной кожей. Она не помнила года. Верх поднят, окна запотели, полицейский светит фонарем сквозь мокрые мутные стекла. У всех ли подростков этого времени такая память?
— Я должен был принять участие в работе дискуссионной группы, — сказал Томас. — Именно в этот момент я отлыниваю от интервью.
Она не давала интервью, за исключением ответов на телефонные звонки по утрам.
— Когда твоя дискуссия?
Томас взглянул на часы.
— В четыре.
— В два тридцать паром, — заметила она. — Какая тема?
— «Феноменологическое эго современного поэта».
Она взглянула на него и рассмеялась.
Он слегка повернулся и поставил ногу на скамейку, положив руку на колено. У Томаса всегда были проблемы с опорно-двигательным аппаратом, еще в юношеском возрасте у него болела спина. Это было как-то связано с соотношением его веса и ширины кости. Однако сутулость всегда придавала какую-то привлекательность его долговязой фигуре.
Подошла совсем молоденькая застенчивая девушка, чтобы принять заказ. Меню было довольно ограниченным: чизбургеры, фишбургеры и хот-доги. Рыба не вызывала у Линды доверия. Она заказала чизбургер.
— Я уже много лет их не ела, — сказала она.
— Серьезно? — искренне удивился Томас. — А ты хоть раз пробовала омаров?
— Конечно. Приходится, в той или иной степени, если живешь в Мэне.
Ей хотелось отодвинуться от него — просто чтобы снять напряжение. Она видела все изъяны: зазубрины на столе; слегка разболтавшаяся опора; корка засохшего кетчупа под белым пластиковым стаканчиком. О своих собственных изъянах думать было невыносимо. Суда, которые подошли с подветренной стороны острова, разбивали высокие волны, и те взрывались с неприятным звуком. Она заметила, что какие-то хищные птицы размножались прямо на глазах, в ожидании объедков сбиваясь в группы на безопасном расстоянии. Хитрые птицы с долгой памятью.
— Если хочешь поговорить о своей дочери, — вымолвила Линда, понимая риск своего предложения, — я с удовольствием послушаю.
Он вздохнул.
— Знаешь, мне станет легче. Это одна из тех проблем, когда матери ребенка нет с тобой рядом. И нет никого, кто мог бы ее оживить. Был Рич, но мы исчерпали его воспоминания.
Линда отодвинулась, как будто желая положить ногу на ногу.
— Но что говорить? — Томас сник еще не начав рассказывать.
Она взглянула на его длинную спину, на рубашку, исчезавшую под полумесяцем ремня. На какое-то мгновение ей захотелось провести ногтями по ткани, вверх и вниз по его позвоночнику. Она знала наверняка, что он застонет от удовольствия, не в силах сдержаться. Возможно, нагнет голову, словно прося поскрести ему шею. Ощущение физического удовольствия, которое она может доставить другому человеку, не покидало ее.
Томас опустил ногу и потянулся к заднему карману. Потом вытащил кожаный бумажник, истертый по краям до белизны.
