щекам получить мягкой пухлой ручкой. После выбора платья следовал монолог о тяжести принятого на себя креста, то бишь Вики, которая «украла молодые годы матери, но и сейчас не может дать ей время для личной жизни». Вика после таких слов сама уже готова была на собрания ходить, а лучше – ночевать в школе, лишь бы не слышать патетичных восклицаний. Вернувшись с собрания, Надежда Семеновна заставляла Вику больше часа выслушивать свои впечатления от «грубых, невоспитанных представителей пролетариата, воспитывающих детей в отвратительной манере» и от учительницы, которой она «не доверила бы и пса своего выгуливать», а также что «реформа образования ведет нас к падению нравов и росту безграмотности», но «твой отец самоустранился от воспитания и не оставил нам средств к существованию, а я и так трачу на тебя огромные суммы и просто физически не могу перевести тебя в учреждение закрытого типа» – так шикарно Надежда Семеновна называла гимназию, а у Вики перед глазами вставала колония или больница. Мать была очень тяжелым, властным человеком, и дома царила атмосфера холодной пещеры; маленькой, Вика даже придумывала себе, что ее настоящая мама живет где-то с отцом, которого она никогда не видела, а эта женщина просто временно воспитывает ее, и настоящие родители скоро приедут и ее заберут. Никто ее не забирал. Надежда Семеновна забеременела Викой от своего первого мужа, а тот сбежал через два месяца после свадьбы, не выдержав совместной жизни: он и женился-то «по залету». Аборт делать было поздно, и вот теперь все четырнадцать лет мать, пыша справедливым гневом, обвиняла Вику в крахе своей жизни, потому что «все положила на алтарь воспитания».
Чтобы чувствовать хоть немного тепла, Вика стала встречаться с девятнадцатилетним Григорием, нигде не работавшим и не учащимся парнем, который красиво пел под гитару, носил «косуху» и гонял по вечерам на отцовском мотоцикле. Вика сидела сзади него, обняв Григория, и ее сердце сладко замирало на виражах. Он не верил, что ей четырнадцать лет – девочка выглядела старше, – и постоянно пытался склонить к интимным отношениям, и в конце концов Вика сдалась, половая жизнь стала регулярной: ей так нравилось, когда он говорил, что любит ее, ведь от матери она таких слов не слышала. Свои отношения они скрывали: Вике ее любовник сказал, что не хочет вопросов со стороны друзей, «почему он не делится», якобы в их кругу девочки общие, а он не желает ее ни с кем делить. Вика не знала про статью в Уголовном кодексе, предусматривающую ответственность за вступление в половую связь с несовершеннолетними лицами, и млела от счастья.
Счастье кончилось довольно быстро.
В жаркий июньский вечер Вика засиделась у подруги – они искали в Интернете гадания. Спохватились девочки, когда на улице уже стемнело. По телефону Вика предупредила мать, что задержится, выслушала очередной поток о собственной безнравственности и стала собираться домой. Шел одиннадцатый час, общественный транспорт не ходил, до дома было сорок минут пешком. Она пошла по тротуару, быстрым шагом, напевая себе под нос песенку. На шее, на шнурке, болтался новый мобильный телефон – материн подарок на день рождения; Вика еще неделю ежедневно выслушивала пафосные оды Надежды Семеновны самой себе, в которых она восхваляла свое «безграничное благородство души» за покупку подарка. На улице Туннельной, с которой нужно было через квартал свернуть на родную Ленина, не горели фонари; Вика запоздало подумала, что надо было позвонить Григорию и попросить ее встретить, но решила его не беспокоить. Возле дома номер двенадцать вдруг зашевелились кусты, и на тротуар вышел плечистый мужчина, сгорбленный, с толстой короткой шеей. На нем были спортивные штаны и расстегнутая «олимпийка». Он проворно схватил Вику за руку и дернул, она не удержалась, по инерции, перебирая ногами, навалилась на него. Мужик одной рукой зажал ей рот, второй так выкрутил запястье, что у нее на глаза навернулись слезы, и пихнул глубже в кусты.
– Что вы… – рука еще плотнее зажала ей рот. Вика попробовала хоть как-то закричать, но вышел только сдавленный писк.
– Тихо веди себя, – услышала она еле слышный шепот, и ее ноздри обдал смрад дыхания. – Тихо веди, и больно не будет, ты сама захочешь…
Вика судорожно замотала головой, но страшный мужик не обратил на это внимания и сильнее сдавил руку.
– Пожалуйста, не надо!
– Заткнись, – страшный мужик часто дышал. – Поворачивайся спиной, быстро.
– Я не буду!
– Поворачивайся, сука! – и мужик приставил ей что-то к боку. Скосив глаза, Вика увидела пистолет – черное дуло было уперто туда, где у нее находилась селезенка. Всхлипнув от ужаса, она быстро повернулась спиной.
– Нагнись, – последовала следующая команда, и Вика нагнулась. – Снимай джинсы.
– Не надо…
– Снимай! – дуло сильно уперлось в спину, и Вика, дрожа, стала расстегивать ремень, потом непослушными руками стащила с себя джинсы, оставшись в одних розовых трусиках-стрингах. От мужика одуряющее несло потом. Перехватив ее поперек живота, он одной рукой держал Вику, другой освободился от своих штанов и приставил дуло пистолета – от него даже пахло гарью, как будто он уже стрелял раньше, – к затылку девочки.
– Не вздумай орать, – шепотом повторил он и одним рывком вошел в Вику. Сопротивляться девочка не могла – мужик сильно прижимал ее к себе, а пистолет парализовал волю. Вике было жутко, невообразимо больно, но она не кричала – язык словно присох к небу, а руки и ноги стали словно набитые ватой тряпки. Когда она представляла, что мужик может застрелить ее прямо здесь, недалеко от дома, прямо в кустах, где они с пацанами столько раз играли в казаки-разбойники, где Инка впервые попробовала спиртное, а потом ее тошнило… и больше Вики не будет. Ее не будет совсем. И эта боль – плата за то, чтобы она была…
Через мучительные минуты страшный мужик заворчал, потом резко развернул Вику и, положив лапы на ее плечи, силой поставил на колени, ткнул свою плоть ей в лицо. Вику замутило, и тут он ударил ее рукояткой пистолета в висок. Острая боль пронзила ее, растеклась от уха до глаз, выстрелила в затылок, а рот наполнился кровью – Вика прикусила язык. Она поспешно разомкнула губы. Пусть все, что угодно, лишь бы он не стрелял…
…когда страшный мужик уходил, он пнул ее под ребра – напоследок. И забрал ее мобильный телефон. Ее новый мобильный телефон. У Вики тряслись руки, когда она пыталась встать, изнемогая от боли, и когда застегивала джинсы. За телефон мать будет сильно ругаться, он совсем новый. Надо найти мужика. Он не мог далеко
