Вот тут-то у мужиков и настало сплошное наказание: дай пану барашка, отдай и дочку Парашку, но и этого было мало. Все золотишко искали, однако и медными полушками тоже не брезговали — все брали, а мужиков голыми оставляли.
Терпели, терпели мужики, да и говорят пану воеводе чужеземному:
— Учуяли мы, пан ясновельможный, что у монахов Муромского монастыря перед алтарем стоит крест весь из чистого золота.
— А как туда будет дорога? — спрашивает пан мужиков.
— Тебе и войску вашему туда дороги не найти, а знает туда малую тропинку только наш мужик Арсений Лебеда.
— Ладно, — сказал пан воевода и послал за Арсением.
Пришел Арсений, встал перед воеводой, а ляхи ему кричат:
— Кланяйся, черт поганый, в ноги пану воеводе!
А Арсений стоит молчит, не кланяется. Тут не стерпел пан воевода да на своих ляхов закричал:
— Убирайтесь отседова вон, пся крев! Я с мужиком один побеседую. — А потом и говорит Арсению:
— Туточки ваши мужики сказали, что в Муромском монастыре есть золотой крест и что к нему один ты дорогу знаешь.
— Ладно, проведу я вас к Муромскому монастырю, — ответил Арсений и рано поутру простился с отцом и матерью.
Мужики все до единого пришли Арсения проводить. Всем им он низко поклонился. Поклонился в пояс и женщинам, что в кучу сбились у журавлиного колодца да навзрыд плачут — жалеют, что парень на верную погибель идет.
Поцеловал Арсений землицу деревенскую, а комочек той земли в чистую тряпочку завернул и в карман положил. И сказал односельчанам:
— Да будет вам спокойная жизнь! Пусть прикончится смута и настанет тишина.
Вел отряд ляхов Арсений нехожеными тропами. Так шли они два дня и две ночи. Под утро на третий день подошли к Святому озеру. Тут Арсений и говорит пану воеводе:
— Надо строить плот и на нем переплыть Святое озеро. Стороной обходить озеро невозможно: матерь божия не позволит, потому как это ее озеро, и топтать берега она не позволяет ни старому ни малому.
Послушался пан воевода и приказал своим ляхам строить большой плот. А под вечер, как стемнело, плот был связан, и вся иноземная армия поместилась на нем. Последним на плот вошел сам Арсений. Снял шапку, перекрестился на все четыре стороны, за большое весло взялся и стал им править на середку озера. Достиг плот середины озера, и тут закружило его, вода вокруг него забурлила, будто ляхов к себе в гости зазывает. Всполошились чужеземные воины, кривые сабли выхватили, на Арсения нацелились. А он спокойно отошел от весла и тихо проговорил:
— Все, что вы от меня просили, я сделал. Сейчас воля не моя. Пусть матерь божия вас рассудит сама. Встаньте на краешек плота и просите святую деву заступиться за вас, помочь в беде.
И тут ляхи послушались Арсения. Встали они на колени к самому краешку плота и стали молиться, а плот-то накренился и ко дну пошел. Не удержался на плоту и сам Арсений. Уж больно буйно в том месте вода кружилась, втягивала все, что попадалось в ее круговорот.
— С тех пор прошло триста лет да еще полста. Не стало в этих местах ни нужды ни неволи. Озеро, как сам видишь, илом затянуло, а ил оторфянел, и посередке этого мертвого озера мною проложена охотничья тропинка, по которой мы только что шли. Но и посейчас возвышается в трясине как памятник плот, на котором Арсений Лебеда подвиг Ивана Сусанина повторил, — закончил свой рассказ Чеботарев.
Утром мы снова отправились в путь и за четыре дня одолели сто шестьдесят километров.
С заходом солнца подошли к Купеческому озеру. Из-за хвойного леса, из-за высоких сопок еще был виден широкий веер, но его блики становились все слабее. На траве появилась роса, точно горошинки алмазов.
— К вёдру, — не останавливаясь, заметил Максим и уже громче добавил: — Поднажмем, соловушка, сумерки подгоняют нас.
До деревни Кельи оставалось немного. Но, по правде сказать, нажимать уже не было сил: ноги у меня едва двигались.
Максим же все время шел ровным шагом, мало смотрел по сторонам, а когда замечал, что я начинаю от него отставать, старался подбодрить меня:
— Эге-гей, соловушка! За свою-то жизнь я исходил столько лесов, что другому за две жизни, если б ему их дали, не исходить. Бывало, глаза устанут глядеть, а ноги все вперед просятся. Вот как, соловушка! От загляденья, паря, ноги-то у тебя захмелели. По сторонам много глазами шаришь. О лесе иль о жизни думаешь? Только ты, соловушка, не думай, что жизня — это вечный пляс под игру на тальянке. Нет, жизня — это твердый орешек, и надо раскусить его своими зубами. Или еще жизня, по-моему, — это хрен с луковицей, и главное, не надо падать духом, когда из глаз брызнут слезы. После этого веселей будешь, кваситься не станешь. Ежели ты, паря, в дорогу наладился и идешь за тридевять земель, то думай о сегодняшнем дне, а он-то уж тебя непременно выведет к цели и дорогу на завтра укажет.
Обогнув мысок озера, мы наткнулись на тропинку и по ней вышли к околице деревни. Уже у самых домов заметили дорожную колею, заросшую бурьяном и жгутиком. Было видно, что по ней давненько никто не ездил, никто не ходил.
Келья — деревенька, основанная беглыми монахами в 1612 году. Из древности она ничего не сохранила, да и осталось-то в ней всего-навсего пять домиков. Один дом окнами смотрел на юг, другой на север, третий и четвертый — на запад, а пятый добротный со старинной резьбой на оконных наличниках возвышался посреди них, как наседка, окруженная ощипанными цыплятами.
Оконные рамы четырех домов были заколочены досками, и лишь в среднем дому ставни оказались открытыми, а у заднего угла стояли немудреные рыбацкие снасти. Это и был домик бабушки Лукерьи Кирилловны Ложечкиной, и мы с Максимом направились к нему.
У невысокой поленницы дров мы увидели худощавую старушку в легком ситцевом платье, сшитом по старинке в оборочку. Морщинок на ее лице было больше, чем волос на голове. Весь вид ее выдавал глубокую старость, и только большие карие глаза излучали тепло и силу. Они говорили о человеке, любящем жизнь такой, какая она есть.
— Милости прошу! Заждалась, — земным поклоном приветствовала нас Лукерья Кирилловна и заговорила ласково, растягивая слова и окая: — С утречка почуяла, что люди где-то поблизости. Недаром у меня накануне целый день кокова носа почесывалась — примета верная. — Она улыбнулась и внимательно посмотрела на Максима. — Тебя-то я по обличью узнала: весь в покоенка батюшку свово Прокопа выродился, и лысина-то у тебя,
