соплей и комментариев. Отбываю в свой Константинополь.
– И ты тоже? – не скрывая восторга от журналистской удачи, воскликнула Оксана, но тут же сменила тему: – А как тебе новый сборник Рыкова?
– Не вижу повода для литературной радости, – отрезала Домбровская и отвернулась, дав понять, что интервью окончено.
Оксана грациозно соскользнула со стула и прокомментировала сенсацию дня:
– Только что мы узнали, что из России уезжает еще одна талантливая поэтесса хтонического чумного безвременья. Ева Домбровская отправляется в свой Константинополь. Так романтично. Так трагично. Так неизбежно.
Ева отрешенно и тоскливо смотрела на пьющих и веселящихся завсегдатаев местных ресторанов. По взгляду ее читалось, что она находится где-то не здесь. Еще мгновение, и она встанет и уйдет…
Глава 11
Юра-Джордж
Вы знаете, что я не красный,
Но и не белый, я – поэт…
Николай Гумилев
Видео закончилось, и Олеся тотчас включила второе, на котором Ева, уже за границей, давала интервью журналисту Русской службы BBC Джорджу Бундю.
– Еще раз спасибо, Ева, что согласилась дать интервью. Это по нынешним временам уже подвиг. И я бы хотел задать тебе первый провокационный вопрос, – начал Джордж Бундь.
– Других не ожидала, Юра… извини, Джордж. Никак не привыкну к твоему новому имени, – обратилась Ева к иноагенту и политэмигранту, сменившему победоносное славянское имя на англосаксонский аналог.
– Тебя жестко клеймят в России патриотические поэты и литературные критики. Особенно преуспели Федор Топотыхин и Борис Ябеденко.
– Извини, с такой фамилией поэта я не знаю. А в чем меня упрекают?
– Заранее прошу прощения, что оскорблю твой абсолютный поэтический слух грубой прозой, но это – цитата: «Еще одна юная бандеровка и эсбэушная подстилка, нагуляв литературный вес в России и получив здесь от либеральной элитки всевозможные премии и прочие блага столичной цивилизации, отчалила в лондóны, назвав их почему-то своим Константинополем. Удивительная географическая неразборчивость. Так называемая ироническая поэтесса Ева Домбровская – еще один выкидыш отечественной либероты – уехала, потому что, видимо, стыдно быть русской. Или не смогла вынести „тяжелый дух патриотизма“, охвативший нашу страну. Поделом ей, и слава богу. Одной фекалией в наших авгиевых конюшнях меньше…»
– Такая совершенная форма самопрезентации, что комментарии излишни. Спорить с тем, что я не говорила, и отрицать, что не утверждала, – это как осознанно умываться в одной лоханке с больным педикулезом. Безрассудный риск.
– Но ты же говорила в одном из интервью о Константинополе?
– Говорила. Потому что Константинополь – это метафора исхода. Вынужденного транзитного исхода человека Третьего Рима через Рим Второй, бывший Константинополь, в поисках временного убежища в Европе или Америке. Временного! Ибо этот исход сопровождался уверенностью в скором возвращении на Родину. Что в итоге оказалось наивной мечтой русской эмиграции первой волны. И что я сказала не так?
– Так все-таки ты – представитель русской эмиграции?
– Я привожу аналогию с первой волной русской эмиграции, когда Украина была частью России.
– А почему ты отказываешь упомянутым поэтам в праве считаться поэтами. Они пишут о войне.
– Что именно?
– Посты, стихи, критику.
– Юр, есть аксиомы литературного опыта. У огненной поэзии революции и героической поэзии войны есть великие и большие имена: Маяковский и Симонов, Блок и Исаковский, Хлебников и ранний Левитанский, а еще Сельвинский, Тарковский, Гудзенко, Кульчицкий. В лучших стихах этих поэтов отпечаталось переживание личного опыта, опаленного войной. Иногда травматичного, иногда мистического. Иногда завершившегося гибелью на фронте. А какой опыт отпечатался в опусах Топотыхина и Ябеденко? Я не слышала, чтобы они сидели в окопах. Их опыт опален пеплом сигарных комнат на Патриках? Диванный патриотизм, как салонная поэзия, комфортен и не требует жертвенности. Без иллюзий: я не присваиваю права суда над другими, но и другим в отношении себя подобного права не делегирую.
– Извини, конечно, но Высоцкий тоже в штыковую атаку не ходил, однако оставил большой военный цикл.
– Во-первых, Высоцкий был сыном героического фронтовика, и он из поколения детей войны. Во-вторых, ребенком он два года прожил с отцом на военной базе Эберсвальд в Германии. Детские впечатления самые глубокие, а он с детства пропитался военной историей. В-третьих, и этого достаточно, он был поэт.
– То есть сейчас в России нет военных поэтов?
– Конечно есть. Они, кстати, претензий ко мне не предъявляли. Но при чем здесь салонные патриоты?
– Может, все дело в том, что большинство считает тебя своей среди чужих и чужой среди своих? Ты и не с Россией, и не с Украиной. Из России ты уехала, но не в Украину. Вроде бы из чувства протеста, но публично спецоперацию не осудила. Вроде бы в эмиграции, но с другими политэмигрантами не общаешься.
– Я все понимаю, но смириться с братоубийственной войной не могу. Как и сделать выбор, от какого корня отсечь себя – от украинского или русского? Не желаю забывать ни того, что Одесса строилась Российской империей, ни того, что сейчас она в составе независимой Украины. Но я не политик. Моя эмиграция не политическая, а этическая. А на все претензии отвечу строками Гумилева:
Вы знаете, что я не красный,
Но и не белый, я – поэт…
– Непоследовательно.
– Как есть.
– Согласись, у русских поэтов весьма беспокойное сообщество. Вечные скандалы по поводу заслуженности полученных литературных премий и споры, какая кремлевская башня за этим стоит. Постоянные, причем успешные, поиски затаившегося врага, в том числе среди самих Z-поэтов. Достается, как всегда, самым талантливым и среди уехавших, и среди протагонистов СВО.
– Потому что на хейте посредственности хайпа не получить. Гнобят лучших. Но вообще твой вопрос не по адресу. Я не состою ни в украинских, ни в российских творческих союзах и группировках. Все споры – мимо меня.
– Ну это же явно типично российская традиция – преследовать таланты?
– Юрочка, я понимаю твою душевную постиноагентскую травму, но при чем здесь российские традиции? Примеры буллинга и хейтерства известны с древнейших времен. Еврипид был растерзан гончими псами некоего придворного Лисимаха, нанятого двумя поэтами, ревновавшими к славе знаменитого автора древнегреческих трагедий. Их имена – Арридей из Македонии и Кратей из Фессалии – сохранились в истории единственным их постыдным и преступным деянием. Опусы этих литературных геростратов историей закономерно забыты. Все совпадения случайны, и я, заметь, не про себя.
– Печальная история. Творческая личность всегда оказывается беззащитна перед клеветой завистников.
– Обычно да. Но не всегда.
– Неужели поэт может защищаться?
– Творческая личность может отомстить, и заклеймить, и ославить в веках. Великие творцы почти никогда
