критическое мышление: ясное сознание того, что наши картины мира всегда неполные, субъективные, неточные, провинциальные и упрощенные. Следует непрерывно стремиться к их улучшению. Расширять горизонты. Находить точку зрения с более широкой перспективой. Тут нет ничего ни удобного, ни естественного, потому что мы в своем роде пленники нашего мышления. По определению, невозможно выйти за пределы наших собственных мыслей. Невозможно увидеть их извне и преобразовать. Изнутри, исходя из наших ошибок – только так мы можем понять, не заблуждаемся ли в остальном. Это означает перестраивать корабль во время плавания. Наука тем и занимается, что вновь и вновь перестраивает мышление даже в самом его процессе.
Никакая другая форма человеческого познания не позволяет делать столь же надежные предсказания событий, сколь надежны предсказания науки. Если астрономы говорят нам, что в следующем месяце произойдет затмение, мы им верим. Конечно, нейтронная звезда может приблизиться к нам со скоростью, близкой к скорости света, и сорвать с орбиты Луну, но это крайне маловероятно.
Тем не менее все научные теории рано или поздно замещаются другими, которые лучше и даже эффективнее. Эффективность модели Птолемея, например, просто ошеломляет: мы и сегодня, через девятнадцать веков, можем раскрыть его книгу и с помощью его таблиц и его геометрии точно предсказать расположение Венеры в следующем месяце[4]. Тем не менее мы знаем и то, что мир нельзя описывать с помощью «эпициклов» и «дифферентов», к которым прибегал Птолемей. Еще большее впечатление производит успешность теории Ньютона, которую наши инженеры используют ежедневно, строя мосты и самолеты. И тем не менее она также оказалась ложной на уровне отдельных деталей.
Можем ли мы жить с сознанием этого несовершенства? Каким знаниям можем доверять? Сможем ли хоть когда-нибудь быть уверенными в том, что наука правильно описывает мир? Некоторые ожидают «окончательной» теории, наконец уже точной до последней детали: она-де будет однажды сформулирована. Эта надежда мне кажется бесплодной или по крайней мере преждевременной. Объем того, чего мы еще не знаем, очень велик, и вопросы, с которыми столкнулась теоретическая физика, настолько фундаментальны, что мне не кажется, будто конец пути близок.
Но тогда почему наука должна быть для нас достоверной? Вовсе не потому, что она говорит что-то, что со всей определенностью правильно, а потому, что ее ответы – лучшие из всех, имеющихся сейчас. И, почти по определению, если появится лучшее решение, оно будет «научным». Так физика Ньютона была единственной до XX века. Но когда Эйнштейн предложил другую теорию, которая была лучше, теорию, согласно которой пространство искривляется, а время не абсолютно и свет состоит из фотонов, отказ от ньютоновских представлений не стал концом науки как таковой. Напротив, Эйнштейн был как раз таки выдающимся ученым.
Если тибетская медицина говорит, что определенное растение, или определенная медицинская технология, или определенное поведение помогает выздороветь, и если эффективность такого лечения доказана на опыте, то этот тибетский метод лечения становится частью всей «научной» медицины. Многие из тех лекарств, которыми пользуется наша медицина, происходят из источников, внешних по отношению к западной культуре, но ставших признанными терапевтическими средствами.
Научное мышление отдает себе отчет в нашем неведении. Я бы даже сказал, что научное мышление и есть сознание размеров нашего неведения и динамической, подвижной природы знания. Сомнение, а не определенность движет вперед науку. Это, конечно, важнейшее наследие Декарта – сомнение. Мы должны питать доверие к науке не потому, что она предлагает безусловные ответы, а потому, что у нее их нет.
Я не знаю, искривлено ли пространство «на самом деле», но на сегодняшний день я не знаю и более эффективных способов представлять себе физический мир, чем считать пространство искривленным. Прочие воззрения на мир не учитывают всей его сложности.
Но навязчивое стремление науки ставить под сомнение всякую истину не ведет все же ни к скептицизму, ни к нигилизму, ни к признанию принципиальной относительности всех наших знаний. Оно ведет лишь к осознанию того факта, что познание эволюционирует.
Зыбкость истины не означает, что у ученых не может быть единого мнения. На самом деле наука – это процесс, путем которого они и приходят к согласию. Кроме того, вся затея не зиждется на одной только рациональности. Рациональность нужна, чтобы придать точный вид развивающимся теориям. Но поначалу все великие открытия были гипотезами. Наука выходит из грезы и утверждает себя, когда доказывает, что она более эффективна, чем другие грезы, и становится общей грезой всех людей.
Когда я был маленький и спрашивал об облаках, отец описывал мне их как корабли, плывущие по небу. Через какое-то время, позднее, он объяснил мне, что они состоят из капелек воды, висящих в воздухе, и это полностью изменило мое представление об облаках. Но можно ли сказать, что одно представление стерло из памяти другое? Если видишь облака такими, какими их представляет себе метеоролог, это не мешает тебе видеть их еще и глазами поэта.
Наука устроена как постепенное уточнение самого способа, с помощью которого мы ищем ответы на вопросы, но она не существовала бы без нашей ненасытной мании их задавать, той мании, что больше всего проявляет себя у детей четырех лет. Наука начинается не в университете, она коренится в этом любопытстве, этой жажде познания, которая свойственна нежному возрасту. В четыре года мы не боимся лишиться наших предрассудков и поменять взгляды на мир, и мы очень быстро учимся.
Все общество в целом может продолжать учиться в той мере, в какой оно не боится за свои бесчисленные предрассудки. Поиски истин – это приключение, которое не окончено. И, возможно, это самое большое приключение в истории человечества.
5. Петли: зерна пространства, сеть спина, первичная космология и температура черных дыр
В то время, когда я жил в США, я каждое лето возвращался в Италию, и часто меня сопровождали или Абей Аштекар, или Ли Смолин, или оба сразу. Они стали моими друзьями и главными товарищами по работе. Мы использовали отпуск в Италии, чтобы вместе работать.
Развитие нашей теории на многих своих этапах происходило во время этих поездок в Италию. К примеру, будучи в Тренто, мы трое начали понимать, как описать макроскопическое пространство посредством соединения огромного числа петель. Опять-таки в Тренто мы поняли, следуя за еще не законченными вычислениями, что размер петель не бесконечно мал, как нам казалось поначалу, – он очень мал, но определяется конечным числом. И перед нами предстал странный аспект нашей теории, аспект, которого мы не могли понять: с математической точки зрения получалось, что петли,
