— Папа!
Тот обнял дочь, ей было всего тринадцать лет, а ростом она уже давно перегнала его, поцеловал, и строго спросил:
— Ты почему не вышла на берег перед этим ураганом? Мы с мамой же волновались.
— Стая заплыла слишком далеко, и они решили отвезти меня на остров, — она кивнула головой куда-то в сторону открытого моря. — Они там всегда пережидают ураган.
Затем она похвалилась: — А мы три дня назад убили еще одного змея.
— Скоро вы так их совсем истребите.
Первая отрицательно мотнула головой.
— Нет, их еще много.
Как понял Ник из рассказов дочери странный симбиоз китов и пересмешников был и создан для борьбы со змеями, существами сильными, мощными, и практически безмозглыми. Это была более древняя ветвь эволюции, и друзья Первой по сравнению с ними были существами мыслящими и коллективными. Со змеями они боролись именно так, как и видел это Ник в первый день своего пребывания в Раю: просто киты хватали змея за хвост и голову и утаскивали на дно, где тот захлебывался водой, так как мог прожить без воздуха не больше десяти минут.
— Ты спрашивала своих друзей, о чем я их просил?
Первая сразу сделала серьезное лицо, кивнула головой.
— Да, они согласны. Нужен только большой канат.
— Мы уже начали его делать.
К ним подошла Ева, с довольным лицом заметила: — В этот раз ураган выбросил так много травы. Здесь хватит на то, чтобы одеть и всех вас, и на канат.
За эти пятнадцать лет Ева изменилась только в лучшую сторону. Она стала такой же смуглой, как и Ник, длинные, черные волосы были заплетены в косу. Рождение десяти детей сказалось на ее фигуре, она потеряла девичью хрупкость и груди стали гораздо больше. Тут к ним подошел Первый, рослый, широкоплечий парень, на полголовы выше отца, с красивыми, тонкими чертами лица. Выглядел он всегда серьезный. Это серьезность исходила от осознания того, что именно он — первый! Как и все мальчишки он унаследовал отцовские черты лица, но глаза у него и у Пятого были материнские, темно-карие. У девчонок все было наоборот. Они все лицом и фигурой пошли в мать, но Первая и Четвертая унаследовали голубые глаза отца.
— Пам, — так Первый обращался к ним когда родители были вместе, — скоро зайдет солнце, надо торопиться.
— Да, Первый, ты, как всегда, прав. Зови остальных.
После длительных понуканий дети нехотя начали выходить на берег. Они были такие разные, но никто на земле не дал бы им своего возраста. И двенадцатилетняя Вторая, и восьмилетний Четвертый казались рослыми взрослыми людьми. Только полуторагодовалый Шестой на их фоне казался подростком, но и он уже был по плечо Нику. Исключение составлял Второй, ниже отца, худощавый.
Все дело было в чудесном грудном молоке черной обезьяны. Ник в шутку назвал ее еще дрейфус, уж очень она походила лицом на его первого и единственного командира. После того, как дрейфус отдала Первого Еве, оказалось, что после всего пережитого у той пропало молоко. Первый начал капризничать, хныкать, а Черная так жалобно поскуливала, и просяще смотрела на землян, что Ева сама протянула ей ребенка. Вскоре они начали замечать, что их сын растет непропорционально быстро своему возрасту. Через две недели он начал ходить, через два месяца ростом был с трехлетнего, а через год смотрелся на все десять. Еще через год у них родилась Первая, затем Второй. И тут произошло несчастье. Их черную кормилицу укусила громадная, трехметровая змея, мамба, самая большая и самая ядовитая в этих местах. Обычно с ними справлялись клоуны, но в этот раз они оба увязались за Ником, отправившимся к морю, за ракушками морского гребешка. Ева возилась с красными плодами, очищая их от жесткой кожи, когда сзади раздался ужасный крик. Обернувшись, Ева увидела, как дрейфус схватила руками мамбу, уже изготовившемуся к прыжку на спящего Второго. Та, конечно же, укусила их добровольную няньку, и после долгих, трехсуточных мучений она умерла, оплакиваемая всеми землянами. Эта смерть сказалась сразу на двух их детях. Второй не получил должного питания и рос почти нормальным человеком, может чуть-чуть опережающим детей своего возраста. Но Ева к этому времени была уже снова беременна, и то, что Третий остался вечным младенцем, она относила именно к этому потрясению. В свои двенадцать лет он смотрелся месяца на три, мирно лежал в гамаке все из той же морской травы, и блаженно разглядывал пробегающие в вышине облака.
К его рождению у них снова была гигантская черная кормилица. Она пришла из джунглей сама, такая же заботливая и нежная, как и ее предшественница. На всю жизнь Холт запомнил тот день, после него он стал по другому воспринимать жену. Они возились около пещеры, Ник чистил красные плоды, а Ева училась плести из травы простейшие циновки. Она вдруг замерла, подняла голову, и уставилась на зеленое полотно ближайшей завесы.
— Ты что? — спросил Ник. Жена не ответила, потом встала, и сделала два шага вперед. Потом она приглашающе махнула рукой, занавес разорвался, и они увидели свою новую кормилицу. Минуты две женщины смотрели друг на друга, потом дрейфус подошла поближе и села на землю, а Ева принесла ей маленького Второго, которого кормилица сразу же приткнула к своему соску. Во всем этом Холт ни черта не понял, но зауважал жену еще больше, чем прежде. Самое странное, что Ник так и не понял, откуда приходили черные обезьяны, почему они так любили земных детей, и почему оставались с ними насовсем, забыв про своих сородичей. Он подозревал, что у дрейфусов какие-то проблемы с воспроизводством себе подобных, и всю нерастраченную нежность самки черных переносили на земных детей. Но это была просто гипотеза. За все эти годы Холт всего раз десять видел в джунглях какие-то бесшумные черные тени, и только догадывался, что это и есть сородичи дрейфус.
После прихода новой кормилицы Второй начал заметно расти, но догнать в развитии своих братьев так и не смог, был на голову ниже всех, и при своей худощавости на их фоне смотрелся подростком.
С берега семейство возвращалось не с пустыми руками. Первый и Второй тащили большую корзину с рыбой, все остальные несли громадные тюки с морской травой, причем Пятый нес примерно столько же, сколько несли все остальные, и это ему очень даже нравилось. Морская трава росла на мелководье, и настолько крепко цеплялась к камням своими корнями, что отодрать его людям было не под силу, выручали только ураганы. Ева сушила траву на солнце, а потом вязала грубую, но прочную ткань.
За эти годы Ник так и не нашел места для стоянки лучше, чем эта пещера их первой кормилицы. Недалеко было море, а джунгли давали обильную жатву пищи, и защищали от ежемесячного хайта. Сама стоянка давно переместилась из пещеры под большой навес из толстых бамбуковых стволов. Очередной ураган срывал с навеса крышу из пальмовых веток, но восстановить его было делом пары часов. Спало семейство в плетеных гамаках, в условиях вечного лета не было особой нужды заботиться о стенах и одеялах. Лишь в сильные грозы семейство перебиралось в пещеру, опасаясь многочисленных и сильнейших молний. Кроме того Ник в ней соорудил очаг. Где-то наверху пещеру была расщелина, по которой наверх уходил дым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
