Вторая шифровка была короче. В ней значилось:
«Штаб дивизии прибудет через два дня. В рядах восставших отсутствует дисциплина. Процветает пьянство и мордобой. Особенно в офицерской среде. Есть случаи изнасилования женщин и девиц. Крестьянство в массе недовольно поведением белых.
Николай».
— Хорошо. Очень хорошо, — прошептал Федор, когда прочел шифровку. — Наши дела, председатель, идут в гору.
Председатель шмыгнул носом и с уверенностью ответил:
— А как же иначе? Известно.
В становище они вернулись на рассвете, сильно уставшие. Легли спать на песке и сразу богатырски захрапели.
* * *
Арон выполз из-под телеги, куда залез ночью, укрываясь от дождя. Посмотрел на часы, было 9 утра. Все небо заволокли серые пасмурные тучи. Дул ветер — раскачивались деревья и кустарники. Между телег в траве бегали полунагие ребятишки. У реки три бабы что-то полоскали. Где-то ржали лошади.
В стороне к откосу оврага два мужика рыли землю. Возле них стояло шесть человек и курили. Арон направился к ним. Подошел. Поздоровался. Попросил закурить. Закурить ему дали.
— Что делаете, товарищи? — спросил Арон, попыхивая собачьей ножкой.
— Да как что? Видишь, землицу роем. Только беда — всего две лопаты. Вот по очереди и роем.
— А почему бы нам шалашей не сделать? — предложил Арон. — Лесу много.
— И шалаши будем делать. Вон, послухай-ка… рубят… двое там рубят.
— Двое и восьмеро здесь, — прикинул Арон. — А на страже кто есть, товарищи?
— Как же, есть — ребятишки.
— Только?
— А тебе кого еще надобно?
— А где остальные пятеро?
— Ушли в село.
— То есть как ушли, зачем ушли?
— За лопатами.
— Вот дурачье! Да их там как мух переловят. И заставят выдать нас.
— Авось не переловят — огородами пройдут.
* * *
Копавшие присели на краю ямы передохнуть. Отирали пот рукавами грязных рубах. Арон взял у одного из них лопату.
— А ну-ка, дай-ка я, товарищ, покопаю.
Крестьяне с удивлением посмотрели на него.
— Могешь, стало быть.
— Ха-ха, — засмеялся Арон. — Я, товарищи, и не то могу; смотрите-ка — кто лучше?
Арон принялся рыть. Твердая черная земля, точно мягкая студенистая масса, легко резалась лопатой. Крестьяне смотрели на Арона с удивлением.
— Здоровяк парень. Смотрись-ко, Ефим.
А Арон, не замедляя и не ускоряя работы, все больше и глубже запускал сталь лопаты в землю. Ему стало жарко.
— Работяга парень, — восхищались крестьяне. Он один уже за двоих наработал.
— Ты бы приотдохнул, парень.
— Ха-ха, — засмеялся Арон. — Я только что начал работу Я работу люблю.
— Молодца! Молодца!
Восемь крестьян долго с восхищением следили за работой Арона.
— Дарма что жид, а молодца, — восторженно вырвалось у одного из них.
— Не жид, а иудей, — поправил его рослый сосед.
— А то тоже жид!
— Эх, ты, недотепа: жид — это все равно, что…..
— А мне что же….. По мне что жид, что иудей — одно слово, — оправдывался первый. — А парень, ей одно слово, работничек. Другие, что из этих… из иудеев, больше по торговой части.
Арон оставил работу.
Уф, жарко, — сказал он, разогнул свою могучую спину и разжал свои пудовые кулаки.
— Жарко.
Мокрая рубаха прилипла пластом к спине Арона. Он подошел к крестьянину — босоногому и без шапки. Крестьянин имел загорелое веснушчатое лицо, окаймленное рыжей бородой веером и копной рыжих волос на голове.
— У тебя, дядя, — сказал Арон ласково, — борода побольше моей, а разум, не в обиду будет сказано, с наперсток. Вот что.
— Да ты не сердись на него, мил человек, он тебя жидом назвал по необразованности, — вступился за рыжего его длинный сосед. — Это он от необразованности.
— Да кто тебе сказал, что я сержусь? Я просто говорю, что надо уметь людей различать. Вот что я говорю. Жид — это глупое слово. Помещики да цари выдумали.
— Это правильно.
Арон похлопал рыжего по плечу. Улыбнулся.
— Чего сердиться? Пусть дураки сердятся. А у кого есть закурить, товарищи?
— У меня. У меня возьми, — сразу предложили трое кисеты.
* * *
Опять двое мужиков взялись за лопаты, а остальные уселись на земле возле Арона. Солнце пробилось сквозь тучи. Далеко в небо шли стены оврага, поросшие густым кустарником и травой. Красные глинистые пласты стенок оврага чередовались с серыми песчаными прослойками и на солнце отливали кровью. По голубому небу плыли сотни легких, желтоватых облачков. От земли шел пар. Пахло теплой землею и зеленью.
— Эк его парит, — сказал рыжий мужичонко. — Скоро и ржицу убирать бы! Эх! Эх!
— Да, уберешь, — угрюмо обрезал его лысый в сединах крестьянин. — Тут самим бы прибраться.
— Ничего, — успокоительно заметил Арон. — Не робей, дядя. Белые здесь долго не продержатся. Поверь мне. Те из крестьян, что теперь помогают им, завтра в три шеи погонят их. За белыми помещик и урядник идут. А те по головке вашего брата не погладят. Землю отберут и перепорют.
— Так-то оно так… Что грех таить, не больно уж и Советская власть-то по душе нашим крестьянам пришлась, — угрюмо проговорил седенький старичок. — Ежели бы не этот случай, так и я бы к ним пошел. Вот те свят крест.
— Да, большая прижимка была, — подтвердили другие. — Большая. Да что и говорить — грабеж средь бела дня был.
— Э, да что у вас было, расскажите, товарищи? — попросил Арон.
— Разговор коротенек, — буркнул рыжий. — Грабил упродкомиссар нас — чтобы ему ни дна, ни покрышки.
— Не по совести делал. У кого хлеба было вдоволь, кто взятку давал — у того не брал, а у бедняка — под одно зерно. Вот у меня.
— Знамо дело, — подхватил седенький старичок, — землицу мы получили. А через кого? Через Советскую власть. Это правильно. Это мы понимаем. Только где же закон, чтобы бедного обижать? Это не того. Вот, что плохо.
— Да, упродкомиссар — мошенник, — вскричал Арон.
— Знамо дело, мошенник. Вор, — подхватили все мужики.
— Вор.
— Так надо было бы донести на него в уезд.
— И в уезд думали донести. Только вот грех случился — пришли эти белые. А и стали бы слушать в уезде-то?
— Стали бы, — отрезал Арон. — Стали бы. Значит, упродкомиссар у вас недавно орудует?
— Три недели всего-навсего. А народ весь смутил. Такая стерва. Паршивая овца все стадо портит.
— Ну, а теперь вы как же думаете быть?
— Чего тут думать — домой итти надо. Хлебушка спеет. Ох, ты ж, господи!
— А если не пустят?
— Тогда, стало быть, помирать будем.
— Э! А подраться за свое добро нет охоты у вас, товарищи, или страшно?
— Страшно? Эх, ты — а еще коммунист — чего нам страшно? У нас семьи есть — им есть, пить надо. Не страшно, молодец, а мало нас. Народу мало.
— Это ничего, что мало. Скоро много будет. Я знаю. Сила к нам идет на подмогу большая. Поверьте. Да и у них уже грызня началась между собою. А мы понемногу тут будем орудовать. Живыми-то в руки не дадимся. Так ли, товарищ?
— Чего там! За себя постоим, дело известное.
— А Советская власть придет, ваше вам, товарищи, вернется. Все вернется, до зерна. За это я вам поручусь хоть головой!
— Спасибо тебе на добром слове, — сказали в один голос крестьяне. — Хороший ты парняга. Да нам хоша бы к себе по домам добраться, а там ничего не надыть.
— Доберемся.
— Дай-то бог…..
* * *
Перед вечером к Арону подошел председатель. Арон лежал на траве и баловался с детьми.
— Ребята новые пришли — принять, что ли?
Арон вскочил на ноги:
— Да вы-то лучше сами знаете, принять или не принять. Я здешних людей не знаю.
— Ребята тебе старшим велят быть, так что ты уж, тово, сам разберись.
— Ага! Мм.
Арон сразу вошел в новую роль.
— Много пришли-то?
— Сорок человек и восемь баб.
— Откуда будут?
— Из «Васенки» — по суседству.
— Оружие есть у них?
— Почти что нет; кажись, восемь ружей есть.
— Ну что же, надежных прими; подозрительных — тех не принимай. Только ты смотри, председатель: ты мне помогать будешь, а то я ни-ни — ни за что.
— Ладно. Так прислать к тебе старшого — а эти новые пусть шалаши рубят, что ли?
— Ну, да. Постой, председатель. У вас солдаты из унтеров есть?
— Как не быть — унтер есть.
— Пусть и он ко мне придет. Ну, ступай.
Арон радовался тому, что в среде крестьянства всего на второй день после восстания есть такой большой приток в партизаны. «Ведь страда на носу, а из деревень по 40 человек бегут; не от хорошей жизни бегут, — размышлял он. Хорошо. Прекрасно».
* * *
Пришел председатель и молодцеватого вида парень в сапогах, лет под 25.
— Вот и старшой и унтер, — сказал председатель.!
