Перелистнув несколько страниц, я кивнул сам себе. Да, все в том же духе.
В общем, век за веком варварские народы Азии атакуют Европу. Гунны, варвары, монголы, тартары, турки, русские и прочие порождения Великой Дикой Степи, раз за разом вторгаются и хотят разрушить цивилизацию. Упадок Рима и прочих, безусловно, вина варваров с горящими жадностью глазами. Владычество Европы над миром уже не настолько однозначно. «Колумбова эпоха» превосходства морских держав подходит к концу. По мере развития сети магистральных железных дорог, которые составят конкуренцию флотам морских держав и могут привести к превосходству континентальных держав над морскими, геополитическая роль Хартленда будет только возрастать.
Единственное спасение – решительное вытеснение России в глубь континента, отрезание ее от выхода к незамерзающим морям и отделение от Европы поясом враждебных марионеточных стран, которые должны поясом окружить варварский русский Хартленд, отсекая его от влияния на мировую политику, и удушая в «цивилизационных объятиях».
Но, переосмысливая катастрофические для «держав просвещенной европейской цивилизации» итоги Великой войны, профессор Маккиндер, развивает выводы своей работы 1904 года.
Вместо того, чтобы кануть в небытие хаоса и открыть ко всем своим богатствам главным мировым державам, Россия, вдруг, совершенно неожиданно, не только устояла под натиском событий, но и сумела расширить свою власть, бросив тень своей варварской длани на важнейшие географические и стратегические регионы Восточной и Южной Европы, Малой Азии, Ближнего Востока, захватила черноморские Проливы, распространила свое влияние на Италию и Балканы, пытается втянуть в свою орбиту Францию, договаривается с Германией, уже поглядывает в сторону Индии и Китая.
Вместо того, чтобы по итогам войны была создана цепь мелких государств-лимитрофов, не позволяющих России и Германии объединиться, в кошмарном результате появился Новоримский Союз, который, мало того, что продвинул свои границы далеко на Запад, так еще и позволил России-Хартленду преодолеть естественную изоляцию, выйдя из диких земель прямо в Средиземное море. Выйдя, и создав реальную угрозу Суэцкой артерии Британской империи.
В общем, все было схоже с тем, что я читал в своем будущем. Впрочем, отличия все же были. И если Хартленд, традиционно почти совпадал с очертаниями России, то вот понятие Римленд претерпело существенные изменения. Вместо пояса прибрежных государств, опоясывающих Хартленд и противостоящих ему, как это представлял позднее американец Николас Спикмэн, в интерпретации профессора Маккиндера «Римленд» превратился в «Три Рима и их сателлитов», то есть, по факту, в Новоримский Союз. То бишь, Хартленд вышел за пределы Хартленда.
Меры должны быть приняты. Самые решительные меры!
Я зевнул. Пишут и пишут всякую ахинею. Взять все, да и поделить!!!
Отпив из бокала, я поцокал языком. Неаполитанское «Lacryma Christi», «Слезы Христа». Отличное окончание дня. Впереди – ночь.
Тут что-то стукнулось о стекло. Что-то ворвалось в мой кабинет из тьмы Босфора и начало яростно биться о стены и потолок. От неожиданности я вскочил, опрокинув бокал и повалил лампу, заорал:
– Евстафий, тащи Пирата!!!
Но пока лишь черные крылья бились у меня над головой. Лишь багровые реки разливались по «Хартленду» в косых лучах лежащей на боку лампы.
И большая багровая лужа на полу у меня под ногами. Сверкали в кровавой тьме, слово клыки дракона, острые осколки разбившейся бутылки.
«Lacryma Christi».
Слезы Христа.
Свет упавшей лампы погас…
![]()
Иван Айвазовский. Картина «Ночь на Босфоре». 1894
Глава 3. Тень рассвета
ИМПЕРСКОЕ ЕДИНСТВО РОССИИ И РОМЕИ. ВОСТОЧНАЯ РИМСКАЯ ИМПЕРИЯ. КОНСТАНТИНОПОЛЬ. ДВОРЕЦ ЕДИНСТВА. КАБИНЕТ ЕГО ВСЕВЕЛИЧИЯ… 7 мая 1919 года.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
– Хороший. Хороший. Молодец. Все бы так работали – раз-два и готово.
Черный кот урчал, словно тот «а гиц ин паровоз», распираемый удовольствием от почесывания за ушами и гордостью от пойманной и принесенной к ногам Хозяина твари.
Он принес к ногам Хозяина тварь и тут же потерял к ней всякий интерес. В конце концов, он же не ради еды ее ловил! Тут же стал тереться мне о ногу, требуя похвалы и оценки.
– Молодец. Хороший. Умничка.
Кошак на моих руках просто млел, жмурясь и двигая шеей, подставляя под ласку те или иные части своей головы.
Он и в самом деле поймал эту тварь. Зря что ли я его тут держу? Дворцовый кот, пусть и страшный, но разве в красоте дело? Некоторые тут советовали мне символом дворца завести красивого породистого кота, но я завел кота ужасного. Уши порваны. Шрам на морде (как глаза только не лишился???), но, ****, гибкий, матерый и жуткий. Почему мои животные в основном такие?
Я ведь добрый и пушистый.
Парадокс!
Усмехнувшись своим мыслям, обозреваю разгром в кабинете. Про «раз-два» я, конечно, сильно преувеличил. Да, уж, наворотил тут ночной гость дел, панически метаясь из стороны в сторону, бьясь об стены, люстры и все прочее, отчаянно пытаясь ускользнуть от черной молнии, яростно прыгающей с самых разных сторон. В пользу кота был его опыт, но против были размеры помещения и высота потолков во дворце, что весьма и весьма затрудняло ему задачу.
Понятно, что-то упало, что-то перевернули, что-то разбили.
Но, вопреки уговорам Евстафия, я не вышел из кабинета. Глупо, конечно. Царственная мордашка вполне могла и пострадать, а летучая мышь могла быть больна чем угодно, включая бешенство. Но, вот уперся я. Упрямство – фамильная черта Романовых. Возможно, хотел реабилитироваться в собственных глазах за тот испуг, который невольно вызвало у меня внезапное явление черной твари, возможно, сыграло роль что-то другое, но я остался на поле битвы.
Нет, я не пытался составить конкуренцию коту, внося дополнительный хаос своими глупыми попытками опередить реакцией двух быстрых хищников. Я просто стоял посреди этого множащегося разгрома, среди брызг хаоса и вихрей битого стекла.
Поле брани. Поле сечи.
Рубилово.
К моему счастью, мышь ни разу не наткнулась на меня, а кот не использовал меня в качестве трамплина для очередного прыжка и не пытался на меня сходу взобраться, словно на то дерево. Вихри битвы огибали меня, как ураган, зло завывая, огибает одинокий утес.
Я был зрителем. Наблюдателем. Свидетелем.
Я не так часто в последнее время бывал в Дворце Единства. А с момента поселения кота в дворцовом хозяйстве и того реже. Кошак меня и не видел толком. Не помню даже, гладил ли я его после того первого его дня во дворце.
Но кот принес летучую мышь мне под ноги.
Признал за хозяина?
Или оценил, что я не сбежал и стал свидетелем его триумфа?
Поди знай.
Чужая душа – потемки. Особенно, если это кошачья душа черного, как смоль Пирата с порванным ухом и шрамом на морде.
Почесывая урчащему хищнику шею, говорю вполголоса:
– Знаешь, а, быть может, мне этого и не хватало. Слишком я расслабился на Острове. Слишком все было хорошо и благостно.
Вспомнив негу прошедшего утра, я вздохнул. Минуло меньше суток, а словно было все это в какой-то другой жизни. Что ж, Миша, добро пожаловать обратно, в реальный и жестокий мир.
Хрустя битым стеклом, подхожу к своему рабочему месту. Лужи на столе и на полу никуда, понятное дело, не девались, а вино на книге уже впиталось в бумагу, превратив раскрытый том в набухшую, пропитанную красным массу. Страницы покорежились и потемнели.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Коту было все равно. Он урчал. Он был расслаблен, но был готов мгновенно прыгнуть, если вновь появится цель. Хищник. Дитя природы.
А разве Император не хищник?
Лютики-цветочки, вы говорите? Рассветы и романтика?
Да.
Полный неги Остров, ощетинившийся во все стороны орудиями главного калибра.
И крейсирующая в розовой рассветной дымке романтическая дивизия крейсеров Южного флота на горизонте. Огромная военная машина, словно та пружина, готовая вдруг нанести удар на всю свою сжатую силу.
