Читаем без скачивания Рок И его проблемы-2 - Владимир Орешкин

— Вы подбираете слова. Когда говорите… Значит, не хотите лгать. Почему?

Владимир Ильич, не торопясь, улыбнулся, и по-доброму взглянул на Машу.

Иван, как посторонний наблюдатель, и как самый отъявленный болельщик, в душе захлопал в ладоши: она его достала!.. Он даже не знает, что ответить! Она его круто достала!

— Послушайте, — сказала Маша сухо и как-то просто, так просто, что Иван оставил свои рукоплескания, потому что начиналось что-то превосходящее лучший футбольный матч, что-то выше классом, — вы, должно быть, серьезный человек. Раз затеяли собственную игру… Серьезный и одинокий, я правильно говорю?

Владимир Ильич продолжал улыбаться Маше самой обворожительной из своих улыбок, и никак не мог остановиться.

— Должно быть, вам не хватает какого-то количества денег… Если вы уж взялись подбирать слова, подберите и сейчас. Я — права?

Иван заерзал на своем стуле: Вот это Мегера, не приведи господи встретиться с такой на узкой дорожке.

Но следователь продолжал улыбаться и ничего не отвечал.

— Никто и никогда не заплатит вам больше, чем могу заплатить вам я, — сказала Маша. — Вы это знаете… Я хочу предложить вам работу. Сколько вам нужно: один миллион, или два, или десять? Вы можете назвать свою цену.

Она с ума сошла, десять миллионов. Да посидеть с пару часов на телефоне, — ну, сто долларов, или там — двести…

— Михаил Павлович Гордеев — пропал… Вчера утром вышел из дома и до сих пор не вернулся. Мы — волнуемся… Я заплачу вам, сколько вы скажете, если вы разыщете его. Вернете его нам… Кроме этого, нам нужны документы, — мы должны выехать из страны. В Англию или во Францию… В течение трех месяцев после нашего отъезда, — вы получите свой гонорар.

Насчет документов и заграницы, — она хорошо придумала… Молодец… Но десять лимонов…

— Это чревато, — сказал, продолжая улыбаться, подполковник.

— Вы уже обманули дядю…

Следователь явно тянул время, улыбка не сходила с его добродушного лица.

— Скажем, пятьдесят миллионов, — наконец, сказал он.

Иван чуть не упал со стула, ничего такого он вообще не ожидал. Ничего себе, загнул, сквалыга. Там, в их Федеральной Службе, ни у кого нет совести. Такое залепить…

— Я согласна, — ровно сказала Маша.

— Да за такие бабки… — не выдержал Иван, — Машка, ты в своем уме?..

— Вы не правы, молодой человек, — сказал негромко следователь. — У меня будут проблемы… Возможно, придется увольняться с работы.

— Но такие бабки… — растерянно повторил Иван.

— Теперь, когда мы договорились, — ровно продолжала Маша, — скажите мне. Ведь вам Михаил почему-то нужен был, не меньше, чем я… Я все правильно поняла?

— Да, — невозмутимо сказал следователь. — Он мне нужен…

— Не смогли бы вы об этом поподробнее…

— Вряд ли. Мне нужно с ним переговорить. Но к вам, поверьте, это отношения не имеет. Это вообще ни к чему отношения не имеет. Так, частный разговор двух мужчин… Быть может, он сам вам о нем расскажет, если вы его попросите.

— Хорошо, — сказала Маша. — Что нам теперь делать?

— Прежде всего, поставить чайник. С этого, кажется, начинается гостеприимство?.. Расскажите мне обо всем, с самого начала…

— И еще… — сказала Маша, разглядывая его, как картинку на стене. — Вы не будете нас обманывать. Никогда, ни разу… Вам даже в голову такое никогда не придет… Считайте, я предупредила вас.

Следователь кивнул, и вполне серьезно ответил:

— Как говорит наш молодой друг, — сказал он, — да за такие бабки…

Глава Третья

«Среди фарисеев был человек по имени Никодим, один из иудейских властителей.

Однажды ночью он пришел к Иисусу и сказал:

— Наставник! Я знаю, ты послан к нам Всевышним, чтобы научить нас… Никто не совершит чудес, которые совершаешь ты, если рядом с ним не будет Бога.

Иисус ответил:

— Говорю истину: Только тот, кто родится во второй раз, большим, — сможет прийти к вечной жизни.

Никодим сказал:

— Как могу я, старик, родиться снова?.. Никто не в состоянии вернуться в материнское лоно, чтобы заново появиться на свет.

Иисус ответил:

— Говорю тебе истину: Кто не родится от Души и Истины, тот не сможет прийти к царству Бога…

Тело человеческое способно родить только тело… Душа же рождается от Души и Истины… Поэтому не удивляйся, когда Я говорю тебе: Ты должен родиться снова…

Присутствие Души, — подобно дуновению ветра. Который движется туда, куда хочет сам. Ты чувствуешь его прикосновение, но не знаешь, откуда он пришел, и куда направляется… Так бывает с каждым, кто родился от Души и Истины.

Никодим ответил:

— Но подобное невозможно представить.

Иисус сказал:

— Ты тот, кто учит израильтян божественному… И ты не принимаешь этого…»

Где-то невообразимо далеко работал телевизор. Я видел его голубое пятно, которое пульсировало, то становясь больше, то снова уменьшаясь до небольшой точки. И слышал голоса. Телевизор то начинал разговаривать, то замолкал, то снова начинал говорить.

Его постоянно выключали, — он через какое-то время включался сам, и принимался что-то бубнить себе под нос, с каждым разом все громче и громче.

Я хотел попросить, чтобы сделали звук потише, но у меня не было голоса, и я не знал, кому и как предать свою просьбу.

Все потому, что на мне был акваланг… Да, точно, на мне был акваланг, поэтому я не мог говорить. Я плавал в акваланге и в маске в каком-то бассейне, где учили начинающих, они проплывали по дорожкам надо мной, — видно было, как их руки и ноги поднимали голубые брызги.

Телевизор был их тренером. Его поставили на бортик бассейна, он оттуда командовал желающими научиться держаться на воде.

Я же подстраховывал снизу. Чтобы никто из пловцов не утонул. Я плыл за их ногами, никто не думал тонуть, но я серьезно относился к обязанности, которую мне поручил телевизор.

Подо мной была серая муть, под ней, в черноте, виднелось кафельное дно бассейна. Там было холодно и неуютно, — меня не тянуло туда. Мне не нужно было воздуха, я дышал под водой нормально и так, без акваланга, но акваланг был нужен. Потому что он так приятно сдавливал лицо, без него оно бы окончательно потеряло форму, и растворилось в воде бассейна.

Если бы не телевизор, который, то принимался раздражающе отдавать команды, то шелестел неразборчивыми словами, шелестел и шелестел…

Я открыл глаза и увидел перед собой грязное полотно подушки.

Телевизора не было, но где-то рядом негромко разговаривали…

Комната без окон, четыре кровати, кондиционер, три человека, дверь. За дверью — коридор, там — такие же две комнаты, еще одна — в ней человек в белом халате. Коридор заканчивается лестницей вверх. Лестница перегорожена стальной решеткой, с такой же, из стальных прутьев, дверью… Тюрьма.

Я понял это, как только открыл глаза… Что я — в тюрьме.

И тут же пришло воспоминание об удовольствии, которое я испытал, когда дотянулся до того молодца.

Отголосок кровожадного наслаждения коснулся меня, — я попытался торжествующе улыбнуться. Не получилось… Что-то с моим ртом было не так. Весь он был забит какой-то гадостью.

Я пошевелился, подтащил голову к краю кровати, и плюнул на пол. Это оказалось путешествие длинной во все мои силы… Хорошенько же мне отомстили, и должно быть, долго старались, — потому что я не чувствовал своего тела, вместо него было что-то чужеродное, лежавшее рядом — отдельно. Мне не принадлежавшее.

Но плюнуть — получилось. Хотя, конечно, это был не тот плевок, которым можно гордиться, — но от лишнего во рту избавиться удалось. На цементном, без того грязном полу, оказались почерневшие сгустки крови и что-то белое, похожее на куски моих зубов.

Я с трудом пошевелил языком, — да, зубов стало заметно меньше…

Разговор в палате оборвался, и я понял, — остальные больные наблюдают, как я возвращаюсь к действительности.

Я уже делал это неоднократно, — правда при других обстоятельствах, и с гораздо меньшими для себя потерями. Но опыт, сын ошибок трудных, был, — был этот дурацкий, никому не нужный опыт. Возвращения.

— Смотри-ка, — удивленно сказали рядом, — оклемался… Кто бы мог подумать… Нужно позвать доктора.

— Кто пойдет? — сказал другой голос.

И они принялись там выкидывать пальцы, решая, кто из них отправится за медициной.

Я за это время кое-как вернул голову в первоначальное положение, и затих.

Нужно было как следует отдохнуть. Этим своим двойным передвижением, туда и обратно, я выжал себя, как лимон. Никакой жизненной мякоти во мне не оставалось.

Только чувствовал, как во рту стала появляться горько-соленая слюна, и стало колоть где-то в боку. Что было замечательно: значит, бок начинает принадлежать мне…