В ответ на подобные высказывания кузнечиха только молчала. Молчала, глотая слезы, и, всем сердцем, всей душой, всеми помыслами, короче — всем своим существом стремясь к сыночку, противилась горькой разлуке. Невыразимая тоска сжимала ей грудь. Неодолимая скорбь терзала душу.
Ночью, когда на спящих нисходит покой, какая-то страшная птица спустилась на ее плечо, клюнула прямо в открытую рану и больно терзала Неткину душу, словно когти у нее были из металла, маховые крылья — из каменьев. И снилось кузнечихе, будто падает ее малыш, и она видела его падение, сначала медленное-медленное, а потом все убыстряющееся. Она видела этот страшный полет. Видела, как ее дитятко падает все ниже и ниже. Она хотела закричать, хотела подняться, но, сраженная, свалилась наземь, будто несчастный вороненок, которому беспощадный дьявольский коготь повредил крыло, и он тщетно пытается взлететь.
Охваченная неизбывной тоской и страстным стремлением воротиться домой, скребла она постель. Измученная горем, разметав волосы, забывалась тяжелым сном до самого рассвета.
Между тем королевичу Неткино молочко шло на пользу. Казалось, он окреп настолько, что уж ничто не может повредить его здоровью. Был весел, забавлялся, и его крик был полон жизненных сил.
Пршемысл, прослышав, что смерть отступилась от Вацлавовой колыбельки, велел позвать фламандца и молвил:
— Ты верный слуга, и Бог, который сотворил тебя таким грузным, если иметь в виду фигуру, наверное наделил недюжинной силой и твой дух. Так открой мне, где ты узнал о медвежьих лапах и о способе их приготовления, а к тому же и о сале белых баранов?
Кухарь грохнулся на пол, начал отвечать и рассказал все, что, где и от кого слышал.
Выслушав его, король, которого вид расплывшегося толстяка очень забавлял, произнес:
— Дух твой задавлен плотью. Сказанное мной прежде не соответствует истине. Ты глуп, но за совет, который принес удачу, я исполню то, чего ты просишь. Выкладывай свои желания, да поживее.
Услышав такие слова, фламандец склонился еще ниже и с радостью проговорил бы целый час. Поскольку король пребывал в прекрасном расположении духа, то, махнув рукой, он назначил кухаря слугой при палатах сокровищ. Так что теперь удачливый малый мог украсить свою шапку большим пером и распрощаться с кухней навсегда.
Спустя некоторое время, когда королевич стал уже крепким малышом, у тех, кто хозяйничал в детских комнатах, испросила Нетка соизволения отлучиться ненадолго и пошла, куда влекло ее сердце. Шла к странной земле вокруг Тынского костела, а там — прямо в кузню. Добравшись до изгороди своего дома, заслышала она мычание буренки, которая очевидно была не кормлена.
«Ах, — подумала кузнечиха, — мать у меня старая, а у Петра работы по горло».
Улыбаясь, она потрясла дверцу. Запор поддался. Перед домом на какой-то вязанке дремал пес, и был он такой тощий, что можно все ребра пересчитать. Пес поднялся, потянулся, заскулил от радости и, вы думаете — бросился встречать хозяйку? Ничего подобного — он улегся на другой бок и остался лежать как убитый. Нетка не могла не обратить на это внимания, и странное предчувствие сжало ей сердце. Осторожно пошла она вперед, пробежала темным чуланом, — по памяти толкнула дверь и, когда в дом проник свет, увидела своего супруга, склонившегося над кучей какого-то металла. Он рылся в этой куче. По левую руку от него валялись кузнечные меха, котелок и три-четыре ложки.
Услышав, как скрипнула дверь, кузнец поднялся. Наверное, он пытался улыбнуться, но лицо у него было такое чумазое и такое темное, что вместо улыбки получилась жалкая ухмылка. Только зубы на его черном лице сверкали, как у Сатаны.
— Что ты делаешь, Петр! И где наш сыночек? Где моя матушка?
Кузнец встретил жену с радостью. Сказал, что Гава работает где-то в поле, и показал Нетке мальчонку, который с открытым ртом спал в углу комнаты. Ах ты, Господи, голова у него была в мелких кудряшках, а когда он открыл глазенки, то они оказались темными и большими, как глаза у лесных зверушек. Но грудка была слабая. Некрасивые руки и ноги с отекшими суставами. При взгляде на сыночка Нетка не могла не вспомнить о королевиче, которому жилось куда как хорошо, отчего он стал сильным.
— Право слово, — молвила она, — сейчас здесь все не по мне. Буренка не кормлена и мычит, призывая хозяина; пес, если я сей же час его не накормлю, подохнет с голоду, а что до вас обоих — так от вас только кожа осталась да кости!
Петр слушал жену вполуха, и с его смущенного лица не сходила улыбка. Казалось, он лучится каким-то неизъяснимым счастьем. Когда хозяйка выговорилась и взяла на руки своего любимца, кузнец принялся рассказывать ей, как купил у каких-то жидов на полгривны руды и что в руде той обнаружился белый свинец. Рассказывая об этом, он погружал руку в руду по самый локоть.
— Нетка, — продолжал он рассказ под громыхание кусков руды, — этот металл плавится на маленьком огне, и из него можно вытопить мелкие легонькие монетки.
Жена молчала, но Петр, не обращая на это внимания, показал ей какую-то печь, сложенную из камня и глины, где он мог плавить названную руду, и еще отверстие, из которого должен вытекать расплавленный металл.
Когда он встал и, вытянув руку, склонился над очагом, маленький сынок его расплакался. Плакал он слабеньким голосочком, захлебывался плачем, рыдал, но — кто бы поверил — кузнец даже не повернулся в его сторону, не обронил ни словечка.
— Брось ты это занятие, Петр. Потолок в избе закоптился, балки обуглились, над головой у тебя ни куска кровли, и сыночек наш мучается от какой-то немочи. Бросил бы ты все это, Петр. Хорошо бы развалить эту безобразную печку да побелить стены, подбросить в ясли сена, напоить животных, вылить помои, а ты заместо того сидишь здесь и любуешься какой-то дурацкой рудой.
А где у тебя хлеб?
Где мука и похлебка?
Ты всегда хорошо обо мне заботился, Петр, а теперь вроде как и не замечаешь, тешишься каким-то бездельем.
— Несчастная женщина, что же в королевских покоях называют работой, а что бездельем? Разве ты не видишь, что из этой руды я плавлю металл? Разве не видишь, какой он чистый и ковкий? Не видишь беспримесный и блестящий свинец, который ценится вдесятеро дороже обыкновенного? Я изготовлю из него миски, половники и чаши, одну из этих чаш выменяю на четыре локтя фламандского сукна. Ты только потерпи! Я всегда как должно пекся о тебе, и вскорости у тебя снова будет всего предостаточно. Я подарю тебе самый красивый чепец, какой только можно купить у тынских лавочников, и наш Кубичек будет хлебать из миски, с какой никакая другая не сравнится.
Говоря так, кузнец закружил свою супругу, засмеялся и поцеловал ее в плечо, и все говорил и говорил с таким оживлением и с такой верой, что несчастная не посмела ему не поверить. Вытерла она слезы и принялась за уборку; развела очаг, покормила малого Якоубка, но когда переделала всю работу и собралась было уходить, пала на нее безмерная тоска. Объял ее страх. Чуяла она, что сотрясается само основание ее дома. Хотела она упредить кузнеца, как приятельница упреждает друга, но не допускали того обычаи, а еще и смирение, раз уж установлено, чтоб жена исполняла волю мужа и не вмешивалась в его дела, и принимала все с покорностью.
Значит, надо было уходить.
Расплакалась Нетка, поцеловала, заливаясь слезами, свое дитятко, а кузнец ответил ей растерянной улыбкой. Одним глазом глядел на жену, а другим — на плавильню: он следил, как тоненькой струйкой вытекает оттуда расплавленный металл.
ЧУЖЕРОДЕЦ
Фламандец Ханс по прозванию Каан, который был некогда кухарем, а позднее стал помощником коморничего, имел у себя во Фландрии родственника. Звался он Кесленк. В молодые годы случай привел этого Кесленка на север, на Голландское побережье, где земля лежит низко, как травка, и где волны и прибой далеко заливают берега. Жители тех краев насыпали дамбы, чтоб обуздать прибой, и стал милый Кесленк строителем. Возводил плотины, познакомился с ремеслом каменщика, а так как хватало ему и ума, и смекалки, то научился и землю измерять, и рассчитывать, как вода потечет. Когда годы подошли к пятидесяти, он сделался уже таким богатым, что мог оставить свое ремесло. И вернулся во Фландрию. Нанял себе просторный дом и подумывал о покойной старости. И так, посиживая у потрескивающего камелька, беседовал он с родными и близкими, грел ноги, опухшие от соленого и влажного воздуха. Кроме того, чтобы несколько развлечься, ссуживал под высокий процент деньги. Однажды, когда он менее всего этого ожидал, в его жилище ворвались какие-то купцы и, перебивая друг друга, сообщили, что злой волею судьбы он лишился всего имущества.
Как? Оказалось, что негоциант — ему Кесленк ссудил большие деньги на закупку пшеницы, которую надлежало затем отвезти на английские острова, — потерпел кораблекрушение. Но это значило, что Кесленку никогда уже не вернуть того, что вложил он в это предприятие; все поглотило море, короче говоря — денежки уплыли.
