С двери Сенечкиной квартиры на меня подозрительно смотрел матовый, как бельмо, глазок. Я нажал на кнопку. За толстой дверью мяукнул колокольчик. Звякнула цепь. В проеме показалась рослая, под метр восемьдесят, женщина в халате. Ее лицо было жирно намазано кремом.
— Семен Семенович Волобуй здесь проживает?
— Проживает, — хмыкнула женщина и посуровела. — Ночует иногда, а не проживает!
Она распахнула дверь. В интерьере квартиры главное место занимали ковры и внушительная импортная стенка, за стеклом которой, как в музейной витрине, красовалась фарфоровая и хрустальная посуда.
— Мне поручил найти его Артур Николаевич, — сказал я, присаживаясь на краешек стула.
— Зачем это вдруг Воронцову понадобился Сенечка?!
Я развел руками и чуть не смахнул статуэтку со столика.
— Где же мне искать его?
— Скорее всего на «Мосфильме».
— Снимается?!
— Не знаю, что он там делает, но пропадает днями и ночами.
Пробился на «Мосфильм» я с большим трудом, долго бродил по этажам и коридорам, читал таблички на дверях, где указывались фамилия режиссера и рабочее название фильма. Думалось, картина, в которой мог участвовать бывший аэронавт, должна называться не иначе, как «Барьер неизвестности», «Там, за облаками», «Небо зовет» или что-то в этом роде. Похожих названий не оказалось. Но тут на задворках зашелся в треске знакомый по училищным временам М-одиннадцатый. Такие стосильные моторы стояли когда-то на ПО-2 и Яках. Я рванулся на звук. Перебравшись через завал отработавших свое макетов, увидел палубу миноносца, окатываемую водой из пожарных шлангов. Ветер, создаваемый винтами, хлестал по красным лицам матросов. Угольные «диги» метали свет с яростью полуденного солнца. Около укрытых зонтами кинокамер суетились операторы.
А в тени деревьев на дощатом помосте невозмутимо возлежал человек в синей спецовке и летном шлеме. Сенечка! — бухнуло под сердцем.
Режиссер, примостившись на операторском кране, точно кулик на кочке, что-то сказал в мегафон. Из-за рева мотора его никто не услышал, но все поняли: перерыв. Потухли прожектора, опали водяные струи, отфыркиваясь и отжимая бескозырки, побежали в бытовку статисты. Сенечка не спеша поднялся с ложа, перекрыл краник бензобака. Мотор пульнул сизым дымом и заглох.
— Через десять минут дубль! — наконец прорезался режиссерский мегафон. Кран опустил свой хобот, ссадив главного оператора и режиссера наземь.
Но виду возраст Сенечки не поддавался определению. Ему можно было дать и тридцать, и пятьдесят. На плоском загорелом лице совсем не было морщин.
— Здравствуй, Сеня, поздоровался я, приблизившись.
— Привет, коль не шутишь, — ответил он, силясь вспомнить, где мог со мной встречаться.
— Тебя Артур Николаевич ищет.
Весть встревожила Сенечку. Он быстро-быстро заморгал глазами:
— Зачем, не сказал?
— Хочет лететь на аэростате.
Сенечка выхватил из кармана сигарету, ломая спички, прикурил. Сделав затяжку, бросил сигарету в кусты, начал быстро переодеваться.
— А дубль?
— Черт с ним, едем к Артуру!
— Он велел прийти завтра.
— Вспомнил, где тебя видел! — воскликнул Сенечка. — У Артура на фотографии. Вы вместе служили!
Сенечка опять влез в свой комбинезон, открыл краник подачи топлива, подсосал бензин в карбюраторы. Операторская стрела снова вытянула хобот.
— Готов, Сеня? — спросил режиссер механически и тут же закричал в мегафон. — Внимание массовке! Сейчас пиротехник рванет небольшую шашку. Больше прыти! К бою!
Ассистенты оператора поставили свет, замерили люксометрами освещенность, рассчитали глубину резкости. Сеня застыл у своего агрегата, как спринтер на старте. В руках он держал резиновый амортизатор, накинутый на торец винта.
— Ветер, Сеня!
Сеня рванул амортизатор на себя. С чохом взвыл двигатель. Тугая струя горячего воздуха разметала водный поток из брандспойтов.
— Мотор!
Хлопнул взрыв-пакет, выбросив ядовито-желтое облако. По жестяной палубе забегали матросы. Тяжело заворочался задник с грубо намалеванным свинцовым небом и морем, создавая иллюзию штормовой качки.
Ветер сорвал с Сени берет, растрепал волосы — не то пегие, не то седые, и я подумал: он тоже из лихого флибустьерского племени, которое еще не перевелось на земле.
Я заступил на дежурство и на другой день, решив набрать побольше отгулов. Сенечка появился в нашем подвале чуть свет. Вскоре пришел и Артур.
Мы направились на окраину летного поля, заросшего лопухами, осотом, викой. Там, за кладбищем ржавых баллонов, бочек и разбитых самолетов, стоял похожий на зерносушилку эллинг. Подходы к нему ограждала колючая проволока, потому окна были целы, хотя из-за многолетней пыли едва пропускали свет. Распугав ораву одичавших котов, мы сбили с дверей окаменевший от ржавчины замок и вошли в гулкую сумеречную пустоту. Здесь было сухо, как в Каракумах, Вдоль стен тянулись стеллажи из потемневших досок. На них лежали бухты веревок, связки блоков-кневеков, похожих на тали из старинного морского такелажа. Рядом стояли банки с олифой и краской, мастикой и клеем. Сверху свисала цепь подвесной подъемной лебедки.
Под огромным брезентовым чехлом покоилась оболочка аэростата. Мы стянули брезент, взвихрив тучу пыли. В клубке спутавшихся веревок Сенечка нашел кольцо металлического клапана, привязал к крюку тали и стал поднимать оболочку, быстро перебирая цепь руками. Прорезиненная шелковая туша медленно разворачивалась, вытягивалась к потолку, низвергая с себя потоки пыли, талька и алюминиевой краски. Волобуй застопорил подъемник и полез по лестнице вверх. Балансируя, словно канатоходец, он прошел по балкам и закрепил оболочку. На первый взгляд, она совсем не пострадала. Наверняка спасли ее вездесущие коты, вытесненные из деревенских домов новостройками Подмосковья и разогнавшие здесь крыс и мышей.
Недалеко от раздвижных ворот эллинга находились подсобка и небольшая мастерская. Мы прошли туда. Инструмент, конечно же, растащили, токарный станок раскурочили, но снять тиски с заржавленных винтов, уволочь наковальню не смогли. Молча мы опустились на побуревшую скамью.
— Меня волнует, сможет ли эта хламида полететь? — наконец вымолвил Арик.
— Раз она летала, значит, полетит, — резонно заметил Сенечка. — Добудем компрессор, накачаем, узнаем, где утечка, поставим заплаты.
— Перво-наперво надо узнать, на чьем балансе висит вся эта аэронавтика, — подал я голос.
— Ее не то дважды, не то трижды списывали!
— И все же лучше уточнить. Ничейная — еще не значит наша.
