Мать вернулась из УКРГАЗа раньше обычного. Велела мне отложить книгу и повела в гимназию. Мы пошли уже знакомой мне дорогой. Мужчины сидели на лугу, но на валу было пусто. Я понял, что все дети в школе.
— Дрожишь — в такую жару? — удивилась мать.
— Зачем мы идем? Гимназия для больших.
— Вообще-то да. Но сейчас тут начальная школа.
Коридор был забит матерями с детьми. Я отворачивался от каждого, кто бы на меня ни глянул. Дверь в класс то и дело открывалась, и женщина, сидящая за письменным столом, вызывала следующих. Подошла наша очередь.
— Фамилия? — Женщина вынула перо из чернильницы.
— Рабинович, — сказала мать.
— Имя?
— Вильгельм.
— Национальность?
— Поляк.
— Сколько лет?
— Девять.
— Образование?
— Он не ходил в школу.
Женщина сунула перо в чернильницу и показала мне картинку в книжке.
— Мама мыла раму, — прочитал я.
— Ты знаешь букварь?
— Он уже читает «Пана Тадеуша», — сказала мать. — Скажи начало.
Отчизна милая, Литва, ты как здоровье:Тот дорожит тобой, как собственною кровью,Кто потерял тебя.
— Достаточно, — прервала меня учительница. — А как насчет арифметики? В саду растут девять яблонь и двенадцать груш. Сколько всего деревьев?
— Двадцать одно.
Меня приняли в третий класс.
— Хорошо, что она не заставила тебя писать, — сказала мать, когда мы вышли из гимназии. — Научись писать, иначе переведут в первый класс.
* * *
Уроки начинались в восемь или в десять. Часто их вообще отменяли — мы праздновали освобождение разных городов. Я приходил самый первый. На лугу поблескивали бутылки. В пустом коридоре царил полумрак. В свисавших с потолка латунных колпаках не было лампочек. Свет попадал внутрь только через маленькие окошечки в дверях классов. В простенках между дверями виднелись светлые прямоугольники от картин и остатки немецких объявлений, которые накрепко пристали к штукатурке. В большинстве классов вообще ничего не было. Уцелевшие парты, кафедры и доски собрали в нескольких комнатах, где проходили уроки.
Чтобы ни с кем не встретиться, я запирался в уборной и прикладывал ухо к двери. Вначале в коридоре было тихо. Потом раздавался скрип входной двери и голоса детей. Шепот и смешки проносились мимо уборной. Постукивали каблуки учительниц, ковылял учитель русского языка, которому на фронте прострелили колено. Иногда дергалась дверная ручка — кто-то пытался открыть дверь.
Только когда все стихало, я выходил и пристраивался за спинами детей, толпившихся перед классом. Учительница в заштопанных чулках впускала нас внутрь. В классе на стенах тоже были светлые пятна от картин. На оставшихся от распятия следах над кафедрой висел портрет Сталина. Учительница читала из книжки по нескольку раз одно и то же, чтобы мы запомнили. Еще она писала на доске, но редко, потому что почти никогда не было мела. На дом ничего не задавала. Тетрадей и карандашей ни у кого не было. (Один раз она показала нам, как выглядит ластик.) Вскоре ее уволили, потому что она записалась на отъезд в управлении по репатриации.
— Учите польский, — сказала она на прощанье. — Это язык ваших отцов. Если вы его забудете, не будете знать, кто вы такие.
* * *
Математике нас учил по-русски хромой учитель в мундире без знаков различия. Он всегда приносил с собой газету, которую клал на кафедру.
— Ребята! — говорил он. — Самые лучшие математики в мире — это русские. Ломоносову и Ковалевской нет равных. Но они померли. А сейчас кто лучше всех? — Он улыбался, видя, что мы смотрим на портрет. — Так точно. Товарищ Сталин. — Доставал из кармана листок и спрашивал мальчика на первой парте: — Сколько будет один помножить на один?
— Один, — отвечал мальчик по-польски.
— Один, — по-русски поправлял его учитель.
Потом поочередно спрашивал всю таблицу умножения. Цифры систематически росли, и ученики все дольше раздумывали над ответом. Русский зевал и разворачивал газету. Запах краски достигал задних парт. Я прищуривался, чтобы разглядеть карикатуру Кукрыниксов.
— Сколько будет семью семь?
— Сорок девять!
— Правильно! — сказал он, сверившись с листочком.
Это было самое большое число. После сорока девяти он снова начинал с единицы.
Вскоре меня перевели в четвертый класс.
* * *
Нюся приходила редко. В последний раз я видел ее, когда она принесла кило муки, тридцать граммов дрожжей и одно яйцо для первых булочек. Я тогда сидел на корточках над ведром воды, выясняя, как бы я выглядел с курносым носом.
— Что он делает? — спросила Нюся, гася в тарелке окурок.
— Чем ты занимаешься? — крикнула мать. — Рехнулся?!
— Мишигене[17], — засмеялась Андя Кац.
Ночью я услышал робкий стук в окно.
— Андя! Впусти меня, — просила Нюся за окном.
Мать на цыпочках побежала открывать дверь. Разговаривали они шепотом, чтобы не разбудить Андю Кац. Время от времени с треском вспыхивала спичка, освещая кухню.
— Брось его! — говорила мать. — Ты еще молодая.
— Я его люблю. — Нюся стряхивала пепел в тарелку.
— Не будь идиоткой!
Утром в кухне было открыто окно.
* * *
Мать решила навестить Нюсю.
— Пойдешь со мной, — сказала она мне.
Она вымыла мне лицо серым мылом, купленным за спички, и велела почистить зубы пеной, собранной со щеки. Андя Кац отставила утюг на печку и протянула мне еще теплую рубашку, которую перешила из дамской блузки. Я с трудом надел башмаки на зеленоватые армейские носки и поставил ногу на стул, чтобы мать завязала шнурки.
По дороге я начал хромать.
— Коленки? — спросила мать.
— Нет. Носки.
Сев на край тротуара, я снял носки и сунул в карман.
У Табачинских нам открыла Нюся. Хозяев не было. В салоне висели длинные тюлевые занавески. На кресле спала кошка. Маленькие фигурки внимательно следили за нами с книжных полок. Из глубины квартиры донесся бой часов. Мы по лестнице поднялись в комнату на втором этаже.
На стене висела картина в золотистой раме. Раненый улан, едва державшийся в седле, выпустил из рук поводья. Кивер и сабля упали на снег. У лошади изо рта валил пар.
Куба лежал на кровати под картиной. Простыню и одеяло он откинул к стене. Из штанин торчали босые ноги. Воротник и манжеты рубашки были расстегнуты. В худых руках он держал тетрадь. Подбородок и щеки, обросшие иссиня-черной щетиной, судорожно подергивались. Глаза у него были закрыты, под глазами мокро.
— Даже могил от нас не осталось, — пробормотал он.
— Это правда, — согласилась мать. — Мы не смогли отыскать Бронека.
Куба открыл глаза.
— А под землю ты заглянула? — захихикал он.
— Ты что, спятил?!
— Он пьяный, — сказала Нюся.
Куба бросил в них тетрадь.
— Мне на все плевать! Я не тот, кто был. И вы тоже! Думаете, вы живете? Бедные идиотки! — Он посмотрел на улана и отвернулся к стене.
Нюся накрыла его одеялом и подняла с пола тетрадь.
— Может, он бы не пил, если б кто-нибудь это напечатал? Но кто?
— Поди в НКВД! — разозлилась мать. — Они печатают листовки и плакаты.
— Андя! Что ты несешь?!
— Посмотри на себя! Кожа да кости. Подохнешь как собака.
— Он хочет, чтобы я закончила вместо него. Сам писать не может.
— Брось его!
— У него любовницы.
— Какие?
— Черт-те какие.
Мать и Михал
Мать вернулась с работы и бросила на стол свернутую в трубку газету. Газета подкатилась к кастрюле с картофельным супом, которую Андя Кац поставила на стол. Глаза Сталина, величиной с пуговицы (купленные у Сальки Крохмаль), уставились на суп.
— Утром я замерзла, — сказала мать.
— Я тоже, когда шел в школу.
— Ты? — удивилась она. — Тебе же никогда не бывает холодно.
Она сказала, что утро было отвратительное. Ветер швырял в лицо сухие листья. Вдобавок завыли заводские сирены. Они ревели с вышек нефтезавода и компрессорной станции, с крыш электростанции и газового завода, а также с огромных водонапорных кранов, склонившихся над паровозным депо. Зажав в кулаке скомканные рубли, вырученные за булочки, мать побежала в УКРГАЗ. Ей вспомнились нефтеперерабатывающие заводы, где работали папа и Бронек: «Карпаты», «Малополыпа», «Галиция» и «Польмин». Такие красивые названия! Что тут плохого, почему их заменили этими идиотскими русскими сокращениями?
По дороге она увидела идущего ей навстречу невысокого мужчину в черной куртке. Из воротника куртки торчала шея в белом хомуте рубашки. Волосы у него были русые, глаза голубые и прозрачные. Ей показалось, что она его знает, но откуда — не могла вспомнить. Она замедлила шаг и, переложив деньги в другую руку, вытерла ладонь о тряпицу, которой прикрывала булочки в сумке. Мужчина остановился перед ней.
