Михаил Юрьевич Лермонтов
(1814 – 1841)
Утес
Ночевала тучка золотаяНа груди утеса-великана;Утром в путь она умчалась рано,По лазури весело играя;Но остался влажный след в морщинеСтарого утеса. ОдинокоОн стоит, задумался глубоко,И тихонько плачет он в пустыне.
Николай Алексеевич Некрасов
(1821 – 1877)
Дедушка Мазай и зайцы
1
В августе, около «Малых Вежей»,С старым Мазаем я бил дупелей.Как-то особенно тихо вдруг стало,На́ небе солнце сквозь тучу играло.Тучка была небольшая на нем,А разразилась жестоким дождем!Прямы и светлы, как прутья стальные,В землю вонзились струй дождевыеС силой стремительной… Я и Мазай,Мокрые, скрылись в какой-то сарай.Дети, я вам расскажу про Мазая.Каждое лето домой приезжая,Я по неделе гощу у него.Нравится мне деревенька его:Летом ее убирая красиво,Исстари хмель в ней родится на диво,Вся она тонет в зеленых садах;Домики в ней на высоких столбах(Всю эту местность вода поднимает,Так что деревня весною всплывает,Словно Венеция{Вене́ция – город в Италии, построенный в морском заливе, с каналами вместо улиц.}). Старый МазайЛюбит до страсти свой низменный край.Вдов он, бездетен, имеет лишь внука,Торной дорогой ходить ему – скука!За сорок верст в Кострому прямикомСбегать лесами ему – нипочем.«Лес не дорога: по птице, по зверюВыпалить можно». – А леший? – «Не верю!Раз в кураже{Кура́ж – веселое, бодрое настроение.} я их звал-поджидалЦелую ночь, – никого не видал!За день грибов насбираешь корзину,Ешь мимоходом бруснику, малину;Вечером пеночка нежно поет,Словно как в бочку пустую удодУхает; сыч разлетается к ночи,Рожки точены, рисованы очи.Ночью… ну, ночью робел я и сам:Очень уж тихо в лесу по ночам.Тихо, как в церкви, когда отслужилиСлужбу и накрепко дверь затворили,Разве какая сосна заскрипит,Словно старуха во сне проворчит…»Дня не проводит Мазай без охоты.Жил бы он славно, не знал бы заботы,Кабы не стали глаза изменять:Начал частенько Мазай пуделять{Пуделять – делать промахи в стрельбе.}.Впрочем, в отчаянье он не приходит:Выпалит дедушка – заяц уходит,Дедушка пальцем косому грозит:«Врешь – упадешь!» – добродушно кричит.Знает он много рассказов забавныхПро деревенских охотников славных:Кузя сломал у ружьишка курок,Спичек таскает с собой коробок,Сядет за ку́стом – тетерю подманит,Спичку к затравке приложит – и грянет!Ходит с ружьишком другой зверолов,Носит с собою горшок угольков.«Что ты таскаешь горшок с угольками?»– Больно, родимый, я зябок руками;Ежели зайца теперь сослежу,Прежде я сяду, ружье положу,Над уголечками руки погрею,Да уж потом и палю по злодею!«Вот так охотник!» – Мазай прибавлял.Я, признаюсь, от души хохотал.Впрочем, милей анекдотов крестьянских(Чем они хуже, однако, дворянских?)Я от Мазая рассказы слыхал.Дети, для вас я один записал…
2
Старый Мазай разболтался в сарае:«В нашем болотистом, низменном краеВпятеро больше бы дичи велось,Кабы сетями ее не ловили,Кабы силками ее не давили;Зайцы вот тоже, – их жалко до слез!Только весенние воды нахлынут,И без того они сотнями гинут, —Нет! еще мало! бегут мужики,Ловят, и топят, и бьют их баграми.Где у них совесть?.. Я раз за дровамиВ лодке поехал – их много с рекиК нам в половодье весной нагоняет, —Еду, ловлю их. Вода прибывает.Вижу один островок небольшой —Зайцы на нем собралися гурьбой.С каждой минутой вода подбираласьК бедным зверькам; уж под ними осталосьМеньше аршина земли в ширину,Меньше сажени{Арши́н – старинная мера длины, равная 71 сантиметру; са́же́нь равен трем аршинам, то есть 2 метра и 13 сантиметров.} в длину.Тут я подъехал: лопочут ушами,Сами ни с места; я взял одного,Прочим скомандовал: прыгайте сами!Прыгнули зайцы мои, – ничего!Только уселась команда косая,Весь островочек пропал под водой.«То-то! – сказал я, – не спорьте со мной!Слушайте, зайчики, деда Мазая!»Этак гуторя, плывем в тишине.Столбик не столбик, зайчишка на пне,Лапки скрестивши, стоит, горемыка,Взял и его – тягота невелика!Только что начал работать веслом,Глядь, у куста копошится зайчиха —Еле жива, а толста, как купчиха!Я ее, дуру, накрыл зипуном —Сильно дрожала… Не рано уж было.Мимо бревно суковатое плыло.Сидя, и стоя, и лежа пластом,Зайцев с десяток спасалось на нем.«Взял бы я вас – да потопите лодку!»Жаль их, однако, да жаль и находку —Я зацепился багром за сучокИ за собою бревно поволок…Было потехи у баб, ребятишек,Как прокатил я деревней зайчишек:«Глянь-ко: что делает старый Мазай!»Ладно! Любуйся, а нам не мешай!Мы за деревней в реке очутились.Тут мои зайчики точно сбесились.Смотрят, на задние лапы встают,Лодку качают, грести не дают:Берег завидели плуты косые,Озимь, и рощу, и кусты густые!..К берегу плотно бревно я пригнал,Лодку причалил – и «С Богом!» сказал.И во весь духПошли зайчишки.А я им: «У-х!Живей, зверишки!Смотри, косой,Теперь спасайся,А чур зимойНе попадайся!Прицелюсь – бух!И ляжешь… Ууу-х!..»Мигом команда моя разбежалась,Только на лодке две пары осталось —Сильно измокли, ослабли; в мешокЯ их поклал – и домой приволок.За ночь больные мои отогрелись,Высохли, выспались, плотно наелись;Вынес я их на лужок; из мешкаВытряхнул, ухнул – и дали стречка!Я проводил их все тем же советом:«Не попадайтесь зимой!»Я их не бью ни весною, ни летом,Шкура плохая – линяет косой…»
Владимир Федорович Одоевский
(1803 – 1869)
Городок в табакерке
Папенька поставил на стол табакерку.
– Поди-ка сюда, Миша, посмотри-ка, – сказал он.
Миша был послушный мальчик: тотчас оставил игрушки и подошел к папеньке. Да уж и было чего посмотреть! Какая прекрасная табакерка! Пестренькая, из черепахи. А что на крышке-то! Ворота, башенки, домик, другой, третий, четвертый, – и счесть нельзя, и все мал мала меньше, и все золотые, а деревья-то также золотые, и листики на них серебряные; а за деревьями встает солнышко, и от него розовые лучи расходятся по всему небу.
– Что это за городок? – спросил Миша.
– Это городок Динь-Динь, – отвечал папенька и тронул пружинку…
И что же? Вдруг, невидимо где, заиграла музыка, Миша не мог понять: он ходил и к дверям – не из другой ли комнаты? и к часам – не в часах ли? и к бюро, и к горке; прислушивался то в том, то в другом месте; смотрел и под стол… Наконец Миша уверился, что музыка точно играла в табакерке. Он подошел к ней, смотрит, а из-за деревьев солнышко выходит, крадется тихонько по небу, а небо и городок все светлее и светлее; окошки горят ярким огнем, и от башенок будто сияние. Вот солнышко перешло через небо на другую сторону, все ниже да ниже, и наконец за пригорком совсем скрылось; и городок потемнел, ставни закрылись, и башенки померкли, только ненадолго. Вот затеплилась звездочка, вот другая, вот месяц рогатый выглянул из-за деревьев, и в городке стало опять светлее, окошки засеребрились, и от башенок потянулись синеватые лучи.
– Папенька! Папенька! Нельзя ли войти в этот городок? Как бы мне хотелось!
– Мудрено, мой друг: этот городок тебе не по росту.
– Ничего, папенька, я такой маленький; только пустите меня туда; мне так бы хотелось узнать, что там делается…
– Право, мой друг, там и без тебя тесно.
– Да кто же там живет?
– Кто там живет? Там живут колокольчики.
С этими словами папенька поднял крышку на табакерке, и что же увидел Миша? И колокольчики, и молоточки, и валик, и колеса… Миша удивился.
– Зачем эти колокольчики? Зачем молоточки? Зачем валик с крючками? – спрашивал Миша у папеньки.
А папенька отвечал:
– Не скажу тебе, Миша; сам посмотри попристальнее да подумай: авось-либо отгадаешь. Только вот этой пружинки не трогай, а иначе все изломается.
Папенька вышел, а Миша остался над табакеркой. Вот он сидел-сидел над нею, смотрел-смотрел, думал-думал, отчего звенят колокольчики?
Между тем музыка играет да играет; вот все тише и тише, как будто что-то цепляется за каждую нотку, как будто что-то отталкивает один звук от другого. Вот Миша смотрит: внизу табакерки открывается дверца, и из дверцы выбегает мальчик с золотою головкою и в стальной юбочке, останавливается на пороге и манит к себе Мишу.
