1995 год
«Ваше счастье настолько демонстративно…»
Ваше счастье настолько демонстративно,Что почти противно.Ваше счастье настолько нагло, обло, озорно,Так позерно, что это почти позорно.Так ликует нищий, нашедший корку,Или школьник, успешно прошедший порку,Или раб последний, пошедший в горку,Или автор, вошедший бездарностью в поговоркуИ с трудом пробивший в журнал подборку.Так ликует герцог, шлюху склонивший к браку,Так ликует мальчик, нашедший каку,—Подобрал и всем ее в нос сует:— Вот! Вот!А мое-то счастье клевало чуть-чуть, по зернам,Но и то казалось себе позорным,Так что всякий раз, выходя наружу из помещенья,Всем-то видом своим просило прощенья,Изгибалось, кланялось, извинялось,Над собою тщательно измывалось —Лишь бы вас не толкнуть, не задеть, не смутить собою,И тем более не доставалось с бою.Да, душа моя тоже пела,И цвела, и знала уют.Быть счастливым — целое дело.Я умею. Мне не дают.
1996 год
«Все валится у меня из рук…»
Все валится у меня из рук. Ранний снег, ноябрь холодущий.Жизнь заходит на новый круг, более круглый, чем предыдущий.Небо ниже день ото дня. Житель дна, гражданин трущобыЯвно хочет, чтобы меня черт задрал. И впрямь хорошо бы.
Это ты, ты, ты думаешь обо мне, щуря глаз, нагоняя порчу,Сотворяя кирпич в стене из борца, которого корчу;Заставляешь дрожать кусты, стекло — дребезжать уныло,А машину — гнить, и все это ты, ты, ты,Ты, что прежде меня хранила.
Но и я, я, я думаю о тебе, воздавая вдвое, превысив меру,Нагоняя трещину на губе, грипп, задержку, чуму, холеру,Отнимая веру, что есть края, где запас тепла и защитыДля тебя хранится. И все это я, я, я —Тоже, в общем, не лыком шитый.
Сыплем снегом, ревем циклоном, дудим в дудуОт Чучмекистана до Индостана,Тратим, тратим, все не потратим то, что в прошлом годуБыло жизнью и вот чем стало.
И когда на невинных вас из промозглой тьмыПрелью, гнилью, могилой веет,—Не валите на осень: все это мы, мы, мы,Больше так никто не умеет.
1999 год
«Когда она с другим связалась…»
Когда она с другим связалась,А я отпал как таковой —Какой она себе казаласьТаинственной и роковой!Как недвусмысленно кипелаЗубоскрежещущая страстьВ том, как она не в такт хрипелаПро «окончательнее пасть» —И в колебании недолгомВ плену постылого жильяМеж чувством, стало быть, и долгомХоть долг, конечно, был не я.
Он был — исполнить волю рока:Уйти с печалью неземной,Чтоб милосердно и жестокоПрикончить то, что было мной.Насколько ей была по вкусуРоль разбивающей сердцаГордячки, собственнику-трусуПредпочитающей борца!Я все бы снес. Но горем сущимМне было главное вранье:Каким бесстыдным счастьем сучьимВовсю разило от нее!
Ей-богу, зло переносимо,Как ураган или прибой,Пока не хочет быть красиво —Не упивается собой,Взирая, как пылает ТрояИли Отечество; покаПалач не зрит в себе героя,А честно видит мясника.Но пафос, выспренность, невинность,Позор декора, срам тирад…Любезный друг, я все бы вынес,Когда б не этот драмтеатр!
Увы, перетерпевши корчу,Слегка похлопав палачу,Я бенефис тебе подпорчуИ умирать не захочу.Ноябрь злодействует, разбойник.На крышах блещет перламутр.Играет радио. ПокойникПихает внутренности внутрь,Привычно стонет, слепо шаритРукой, ощупывая грудь,Сперва котлет себе пожарит,Потом напишет что-нибудь…
2000 год
«Хотя за гробом нету ничего…»
Хотя за гробом нету ничего,Мир без меня я видел, и егоПредставить проще мне, чем мир со мною:Зачем я тут — не знаю и сейчас.А чтобы погрузиться в мир без нас,Довольно встречи с первою женоюИли с любой, с кем мы делили кров,На счет лупили дачных комаров,В осенней Ялте лето догоняли,Глотали незаслуженный упрек,Бродили вдоль, валялись поперекИ разбежались по диагонали.
Все изменилось, вплоть до цвета глаз.Какой-то муж, ничем не хуже нас,И все, что полагается при муже,—Привычка, тапки, тачка, огород,Сначала дочь, потом наоборот,—А если мужа нет, так даже хуже.На той стене теперь висит Мане.Вот этой чашки не было при мне.Из этой вазы я вкушал повидло.Где стол был яств — не гроб, но гардероб.На месте сквера строят небоскреб.Фонтана слез в окрестностях не видно.
Да, спору нет, в иные временаЯ завопил бы: прежняя жена,Любовница, рубашка, дом с трубою!Как смеешь ты, как не взорвешься тыОт ширящейся, жуткой пустоты,Что заполнял я некогда собою!Зато теперь я думаю: и пусть.Лелея ностальгическую грусть,Не рву волос и не впадаю в траур.Вот эта баба с табором семьиИ эта жизнь — могли бы быть мои.Не знаю, есть ли Бог, но он не фраер.
Любя их не такими, как теперь,Я взял, что мог. Любовь моя, поверь —Я мучаюсь мучением особым:Я помню каждый наш с тобою час.Коль вы без нас — как эта жизнь без нас,То мы без вас — как ваша жизнь за гробом.Во мне ты за троллейбусом бежишь,При месячных от радости визжишь,Швыряешь морю мелкую монету,Читаешь, ноешь, гробишь жизнь мою,—Такой ты, верно, будешь и в раю.Тем более, что рая тоже нету.
1999 год
К вопросу о роли детали в русской прозе
Кинозал, в котором вы вместе грызли кедрачИ ссыпали к тебе в карман скорлупу орехов.О деталь, какой позавидовал бы и врач,Садовод при пенсне, таганрогский выходец Чехов!
Думал выбросить. И велик ли груз — скорлупа!На троллейбусной остановке имелась урна,Но потом позабыл, потому что любовь слепаИ беспамятна, выражаясь литературно.
Через долгое время, в кармане пятак ища,Неизвестно куда и черт-те зачем заехав,В старой куртке, уже истончившейся до плаща,Ты наткнешься рукою на горстку бывших орехов.
Так и будешь стоять, неестественно прям и нем,Отворачиваясь от встречных, глотая слезы…Что ты скажешь тогда, потешавшийся надо всем,В том числе и над ролью детали в структуре прозы?
1991 год
«Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом…»
«Если шторм меня разбудит —Я не здесь проснусь.»
Я.Полонский
Душа под счастьем спит, как спит земля под снегом.Ей снится дождь в Москве или весна в Крыму.Пускает пузыри и предается негам,Не помня ни о чем, глухая ко всему.
Душа под счастьем спит. И как под рев метельныйРебенку снится сон про радужный прибой,—Так ей легко сейчас весь этот ад бесцельныйПринять за райский сад под твердью голубой.
В закушенных губах ей видится улыбка,Повсюду лед и смерть — ей блазнится уют.Гуляют сквозняки и воют в шахте лифта —Ей кажется, что рай и ангелы поют.
Пока метался я ночами по квартире,Пока ходил в ярме угрюмого труда,Пока я был один — я больше знал о мире.Несчастному видней. Я больше знал тогда.
Я больше знал о тех, что нищи и убоги.Я больше знал о тех, кого нельзя спасти.Я больше знал о зле — и, может быть, о БогеЯ тоже больше знал, Господь меня прости.
Теперь я все забыл. Измученным и сирымК лицу всезнание, любви же не к лицу.Как снегом скрыт асфальт, так я окутан миром.Мне в холоде его тепло, как мертвецу.
…Земля под снегом спит, как спит душа под счастьем.Туманный диск горит негреющим огнем.Кругом белым-бело, и мы друг другу застимВесь свет, не стоящий того, чтоб знать о нем.
Блажен, кто все забыл, кто ничего не строит,Не знает, не хранит, не видит наяву.Ни нота, ни строка, ни статуя не стоитТого, чем я живу, — хоть я и не живу.
Когда-нибудь потом я вспомню запах ада,Всю эту бестолочь, всю эту гнусь и взвесь,—Когда-нибудь потом я вспомню все, что надо.Потом, когда проснусь. Но я проснусь не здесь.
1997 год
