Читаем без скачивания На языке улиц. Рассказы о петербургской фразеологии - Наум Синдаловский

Между тем имя Дмитрия Александровича прочно вросло в городскую мифологию не только благодаря обидной и, может быть, не вполне справедливой пословице. Во-первых, фамилия графа вошла в фольклорное название уникального столового сервиза, работа над которым была начата на Императорском фарфоровом заводе в бытность Гурьева министром финансов. Завод находился в ведении его министерства. Сервиз был задуман с размахом. Достаточно сказать, что он продолжал пополняться отдельными предметами вплоть до 1917 года. К этому времени их насчитывалось уже около четырех с половиной тысяч. Значительная часть этого гигантского фарфорового ансамбля за время советской власти была утрачена. Но то, что от него сохранилось — примерно 820 предметов, которые находятся в Большом Петергофском дворце, впечатляет и сейчас. Официально этот сервиз называется «Русский». На его тарелках изображены народы, населявшие в то время Россию, и уличные сценки из народной жизни. Но в кругах знатоков и специалистов он до сих пор носит фольклорное имя: «Гурьевский».

Д. А. Гурьев

Достойно носит имя своего изобретателя и широко известная в гастрономических летописях всего мира изысканная «Гурьевская каша» — манная каша, приготовляемая в керамическом горшке на сливочных пенках вместе с грецкими орехами, персиками, ананасами и другими фруктами. Говорят, ее изобретение Гурьев посвятил победе русского оружия над Наполеоном в Отечественной войне 1812 года.

В конце XX века фольклорное происхождение названия «Гурьевская каша» почти забылось, последнее считали скорее официальным наименованием широко известного кушанья. Зато в жаргоне это понятие приобрело другое значение, о котором нельзя не упомянуть. На тюремном языке «Гурьевская каша» означает избиение, в результате которого несчастная жертва теряет человеческий облик и приобретает совершенно бесформенный вид.

Купчино и в самом деле самый южный и наиболее отдаленный от центра города район Петербурга. Он раскинулся на месте старинного, еще допетербургского поселения Купсино, упоминаемого на шведских картах 1676 года. Его название имеет финно-угорское происхождение и никакого отношения к неким купцам, которые, согласно современным легендам, якобы селились здесь в первые годы строительства Петербурга, не имеет. В начале петербургского периода Купсино принадлежало Александро-Невскому монастырю, а затем было передано в собственность царевичу Алексею Петровичу. Возможно, уже тогда предпринимались неосознанные попытки русифицировать финское название. Во всяком случае, в документах того времени наряду с финским Купсино встречается и русский вариант названия — Купчино.

В 1960-х годах группа архитекторов под руководством Д. С. Гольдгора и А. И. Наумова разработала проект застройки Купчино, включенного к тому времени в городскую черту. В основу была положена традиционная для Петербурга строго геометрическая сетка пересекающихся улиц и проспектов. С севера на юг протянулись магистрали: улицы Фучика, Белы Куна, проспект Славы, улица Димитрова, Каштановая аллея (ныне Пловдивская улица), Дунайский проспект, улицы Ярослава Гашека и Олеко Дундича. Их пересекают улицы, названные в честь столиц восточноевропейских государств: Белградская, Будапештская, Бухарестская, Пражская, Софийская. Внутренний протест против такой безликой, скучной и утомительной топонимики вылился в попытку создания универсальных мнемонических формул для запоминания однообразных и монотонных названий. Для первой группы улиц: «Федя КУшал СЛАдко, Думая КАк ДУНю Гостинцем Одарить», для второй: «БЕЛка БУДет БУХанку ПРосто Сушить». Нельзя сказать, что попытка удалась вполне. Мнемоники оказались довольно неуклюжими. Но выглядят они убедительно, а главное, функции запоминания выполняют.

Тема удаленности Купчино от центра Петербурга породила целую серию крылатых слов и выражений, которые доминируют как в местном, так и в общегородском фольклоре. Самой подходящей для Купчино аббревиатурой считается обозначение далекого Китая — «КНР», которое знатоки расшифровывают: «Купчинская Народная Республика», или «Купчинский Новый Район». Да и вся народная микротопонимика ориентируется исключительно на дальние страны и далекие континенты: «Рио де Купчино», «Купчингаген», «Нью-Купчино» и даже «Чукчино». А весь так называемый большой Петербург в представлении купчинцев это «Граждане и гражданки от Купчино до Ульянки». «Даже из Купчино можно успеть», — шутят петербуржцы, когда хотят сказать, что времени еще вполне достаточно.

Но еще более, чем удаленность, купчинцев огорчает оторванность и даже некоторая изолированность их района, граничащая с отчуждением от метрополии. «Где родился?» — «В Ленинграде». — «А где живешь?» — «В Купчино». Ощущение провинциальной обособленности заметно даже в местной микротопонимике. Дома № 23 и 72 при въезде на Бухарестскую улицу в обиходе известны как «Купчинские ворота» в «Купчинград». Некоторой компенсацией за такую вынужденную ущербность выглядит, если можно так выразиться, «двойное гражданство», присвоенное себе купчинцами. Живут они на самом деле в Петербурге и только ночуют в Купчино, которое для них всего лишь «Спальный район».

Речь в этой поговорке идет об ограде особняка канцлера в правительстве Екатерины II А. А. Безбородко на правом берегу Невы. Ограда действительно состоит из 29 чугунных львов, сидящих на каменных тумбах и держащих в пастях тяжелые провисающие цепи, почему ее и называют «Львиной».

Особняк был возведен в 1783–1784 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги и представляет собой типичную для XVIII века загородную усадьбу с центральным объемом и двумя боковыми флигелями. Перед главным фасадом была устроена эффектная гранитная пристань с лестничным спуском, четырьмя гранитными сфинксами и гротом, служившим выходом из подземного хода, соединявшего особняк канцлера с Невой. Тогда же усадьбу и набережную разделила ограда, благодаря которой дачу Безбородко в Петербурге называют просто «Дом со львами».

В 1950-х годах в Ленинграде была популярна легенда о том, как один из этих знаменитых сторожевых львов однажды исчез со своего места в ограде дачи Безбородко. Будто бы он долго отсутствовал, а затем так же неожиданно появился. Если верить легенде, исчезнувший лев был обнаружен на чьей-то личной даче в одной из южных республик.

«Львиная ограда» перед особняком А. А. Безбородко. Современное фото

Между тем нет никаких оснований утверждать, что автором «Львиной ограды» был архитектор Николай Александрович Львов, хотя и есть документальные свидетельства того, что Львов помогал Кваренги в устройстве сада перед главным фасадом особняка. Скорее всего, рассматриваемая нами поговорка не более чем искрометная игра слов, основанная на абсолютном сходстве фамилии архитектора с названием хищного царственного животного, скульптурное изображение которого было необыкновенно популярным в эпоху петербургского классицизма.

В середине XIX века дача Безбородко принадлежала известному меценату Г. А. Кушелеву. Особняк в художественной и литературной среде Петербурга приобрел новое имя: «Кушелева дача», хотя вся местность вокруг продолжала именоваться «Безбородкиным садом». Недалеко от дачи, на пруду, ныне оказавшемся на закрытой заводской территории, до настоящего времени сохранился купальный павильон, предназначенный для самой государыни Екатерины II. Согласно преданиям, Екатерина по дороге к купальне любила останавливаться у своего любимца князя А. А. Безбородко.

Так, с отчаяньем бросаясь в спасительную самоиронию, в шутку называли друг друга истощенные голодом и больные дистрофией блокадники. Напомним, что шрот, или жмых, — это измельченные и обезжиренные семена масличных растений, идущих на корм животным. Плитки спрессованного жмыха считались в то время чуть ли не деликатесом. О куске свиной вырезки в наваристых довоенных щах уже давно было забыто. В блокадном городе было съедено все живое: собаки, кошки, голуби, воробьи. Оставались только крысы. Но в один прекрасный день они все покинули город. Ленинградцы с ужасом утверждали, что крысы, обладая недюжинным умом, ушли, потому что понимали, как сложится их судьба в голодном городе.

Еда становилась главным героем фольклора тех драматических дней. Удивительно, но, несмотря на чудовищный трагизм повседневного быта, мифология блокадного города сохранила неистребимый вкус к жизни, который особенно ощутим сейчас, по прошествии десятилетий: «Нет ли корочки на полочке, не с чем соль доесть?». Кашу, приготовленную из отрубей, блокадники называли «Кашей повалихой»; хвойный настой, изготовленный на спиртоводочном заводе — «Блокадным бальзамом»; тонкий кусок сырого эрзац-хлеба, смазанный легким слоем горчицы с солью, — «Блокадным пирожным»; капустные листы — «Хряпой».