Не надо, прошу вас.
Руки у него были сильные, и держал он меня крепко. Я чувствовал, как костлявый обрубок пальца впивается мне в руку.
Поверьте, так будет лучше, это для вашего же блага, — продолжал он, не ослабляя хватки. Мы специалисты, мы знаем, что нужно делать. Вы не поймете.
Хорошо, только отпусти меня.
Его пальцы тут же разжались.
Конечно, извините.
Через несколько минут дверь комнаты открылась, выпустив двоих одевальщиков. Они уже успели надеть плащи, которые теперь казались еще более мятыми и потрепанными, как будто их достали из сломанной сушильной камеры. У одного из одевальщиков покраснели глаза, у другого на шее красовалась царапина.
Готово, сказал первый. Можете пойти посмотреть, пока мы ее не унесли.
Безжизненное тело матери было уложено точно в центре кровати и облачено в черное платье, которое и теперь казалось слишком большим для нее. Из-под платья торчали голые ноги с неровными желтыми ногтями; пальцы рук, сплетенные на животе, напоминали лапки насекомого. На подбородке виднелся красный след, а под скулами — два маленьких синяка. В воздухе стоял тяжелый болезненный запах.
Она молодец, проговорился одевальщик с красными глазами.
Что, простите?
Он хотел сказать, что мы хорошо поработали, сразу же вмешался другой.
Этих следов раньше не было.
Ничего удивительного, такое часто случается. Потом мы их припудрим, не беспокойтесь. А теперь пора ее увозить.
На следующий день загримированный скелет моей матери поместили в цементную дыру и замуровали тонким слоем кирпичей и известки. На похоронах были только я, священник и пара кладбищенских рабочих.
2
Мне страшно засыпать. Я стараюсь держаться до последнего, убеждая себя, что, если не ложиться очень долго, в конце концов свалишься и уснешь без сновидений. Но это гиблое дело, сон все равно повторяется каждую ночь, материализуется под моими сомкнутыми веками, становясь все яснее и отчетливее. К тому же движения в моем сне теперь стали ужасающе неторопливыми. Рот старика открывается, как в замедленной съемке, я ощущаю, как неспешно приближается ко мне тепло его дыхания, чтобы в последний момент смениться холодным прикосновением зубов.
Я просыпаюсь в холодном поту, постель смята, простыни сброшены на пол. Каждое утро я обнаруживаю все новые синяки, фиолетовые и красные отметины на груди, на локтях, на горле.
Когда я только начинал одевать покойников, мои первые попытки были, как и следовало ожидать, ужасно неловкими и неумелыми. У новичков всегда так — по крайней мере, именно это говорил мне Педро. Не знаю, то ли он хотел поддержать меня, то ли просто подчеркнуть, что теперь я был салагой, а он — опытным наставником, неожиданно поднявшимся на следующую ступень служебной иерархии. Меня определили к нему в ученики; несмотря на юный возраст, у него уже большой опыт, он работает уверенно и в совершенстве знает все секреты мастерства. Надо сказать, что старик ни минуты не сомневался, прежде чем принять меня в похоронное бюро, а Педро не смог сдержать удивления по этому поводу. Обычно ученикам приходится не один месяц трудиться «в тылу» (так они называют канцелярскую работу, оформление бумаг, в общем, бюрократическую сторону деятельности фирмы), прежде чем их допустят к делу. Со мной все было по-другому: сразу же после собеседования мне предложили участвовать в «вылазках» (так они называют обслуживание на дому). Такого еще никогда не было, признался Педро. Начальник очень разборчив, обычно требуется немало времени, чтобы заслужить его доверие.
Больше всего беспокойства мне доставляет общение с родственниками умершего — а это долгая церемония, состоящая из условностей, соболезнований и разнообразных проявлений показной скорби, предусмотренных должностной инструкцией. Нелегкое дело эта игра (я имею в виду игру «родственники покойного»): ее правила просты и всегда более или менее одинаковы, но желание сочувствия и соучастия, которое пронизывает взгляды и вопросы родных, и мучительная, отчаянная беспомощность, звучащая в каждом их глупом требовании — все это порой кажется мне совершенно невыносимым. Конечно, со стариками все просто: дети и внуки уже давно поняли, что конец близок, смирились с этой мыслью и особенно не горюют; гораздо труднее иметь дело с последствиями внезапно приключившейся беды — несчастного случая, самоубийства или неожиданной болезни — которая может унести жизнь любимого мужа в самом расцвете лет, подростка, младенца, беременной женщины. В этом случае «смазка» (так они называют первые минуты, когда мы входим в дом клиента) происходит медленнее, торжественнее, приходится очень тщательно выбирать правильные слова и подходящие жесты. Ясное дело, за эти усилия воздается сторицей: молодые тела — без пролежней или, скажем, неприятных запахов — по многим причинам, хотя и не для всех нас (для меня, например, нет), представляют собой очень аппетитную и желанную награду.
Я долго размышлял, какие причины могли привести меня в эту контору. Мне не нужна была ни работа (ренты, доставшейся мне от матери, было более чем достаточно для жизни), ни способ убить время (несмотря на одиночество, я никогда не страдал от скуки). Не говоря уже о том, что эта профессия сама по себе предполагает общение с посторонними, которого затворники вроде меня обычно избегают. Единственное объяснение, хоть немного разгоняющее мрак неизвестности, это мой кошмарный сон, который преследует меня с того самого дня, когда в моей жизни впервые появились одевальщики. Этот сон повторяется каждую ночь — как я уже говорил — всегда в одной и той же форме: я вижу себя, обездвиженного, в каком-то отдаленном уголке бесконечной пустоты, и Никанора (так зовут старика), который безжалостно пожирает мою плоть. Я должен избавиться от него, прогнать его. Так вот зачем все это? Пока не знаю.
Мои первые «вылазки», как я уже говорил, прошли не лучшим образом. Мне разрешали смотреть, присутствовать при всех манипуляциях, запоминать все, что мне нужно знать — тут все было нормально. Но когда наступало время серьезно взяться за дело, я едва шевелился, и мне удавались лишь простейшие действия — приготовить гроб или уложить в него тело.
Ты что, передумал? — как-то раз шутливо спросил меня Педро, когда я в нерешительности замер перед голым трупом рахитичного пятнадцатилетнего подростка.
Нет, пробормотал я, но было уже ясно, что сделать я ничего не смогу.
Слушай, у нас не так много времени, надо поторапливаться.
Я по-прежнему стоял как столб, не в силах пошевелить и пальцем, смотрел на эту маленькую груду безжизненных мышц, даже имени которой я не знал (точнее, не помнил, хотя всего минуту назад слышал, как безутешная мать мальчика настойчиво повторяла его), и размышлял над бесконечными возможностями, которые открывает состояние полной неподвижности мертвого тела.
Хватит терять время, если все равно не можешь, раздраженно произнес Педро через несколько минут. Попробуешь в следующий раз. Не волнуйся, мы справимся сами, добавил он, подходя к трупу вместе с другим одевальщиком, который пришел вместе с нами.
Они принялись за работу, а я ждал в стороне. Голое тело рахитичного подростка было в их полном распоряжении.
Покойники бывают разные — это я тоже уже говорил — и, не буду отрицать, трупы молодых мне нравятся больше, чем останки стариков. Однако нужно прояснить одно недоразумение: если вы думаете, что это предпочтение как-то связано с эротизмом, с удовольствием, которое доставляет вид соблазнительного обнаженного тела, то это не так. По крайней мере, не в моем случае (Педро, например, со мной не согласился бы): свежесть плоти тут ни при чем, она второстепенна и совершенно необязательна. Я думаю, что стремление находиться рядом с мертвецом связано с его неспособностью сопротивляться. Он похож на меня во сне; его глазами, костями и кожей владеет то же самое оцепенение, которое не дает мне убежать от старика. Может, ему тоже страшно, говорю я себе, может, и в этом безжизненном горле бьется немой крик ужаса. Я не ненавижу его, не хочу причинить ему зло. Его боль (или предположение, что он испытывает боль) мне совершенно безразлична. Я просто хочу знать, что чувствует мой мучитель, приближаясь ко мне, принюхиваясь; я хочу стать им, его зрачками, его взглядом, который пристально наблюдает за мной.
Педро, должно быть, поговорил с начальником, желая выставить меня в дурном свете, убедить его, что меня зря приняли на работу, что я не гожусь для такого дела. Нужно быть внимательнее с новичками, не стоит сразу бросать их в бой, они могут испугаться, не понять, преступить закон круговой поруки, или — и это хуже всего — разболтать посторонним, что именно происходит в комнате, где лежит покойник. Я его не осуждаю, на его месте я поступил бы так же.
