Молодой астроном не мог удержаться от невольного жеста удивления. Что же касается спутников Норбера, то те поспешили подойти ближе, в высшей степени заинтересованные ходом и характером этого разговора.
После минутного колебания Норбер Моони решился продолжать свою речь.
— Я приехал сюда изучать чудеса небесных явлений, и с этой целью намеревался устроить обсерваторию на возвышенности Тэбали! — ответил он.
— Ты говоришь мне не всю правду! — возразил оракул, — твоя цель гораздо отважнее и смелее!
На мгновение Норбер смутился и молчал.
— Ведь я всезнающий, — продолжал оракул, — ничто не может утаиться от меня. Я знаю все настоящее, все прошедшее и все будущее. Хочешь, я докажу тебе это, сказав, зачем ты приехал сюда и что ты хочешь делать на горной возвышенности Тэбали?
— Охотно! — весело смеясь, ответил Норбер.
— Не смейся… смеяться здесь ни к чему… предприятие твое положительно безумно… Ты явился сюда, чтобы бороться с природой, бороться против вечных законов, правящих миром, против законов природы… Если ты нам друг, то нам остается только пожалеть тебя, потому что ты выйдешь побежденным из этой борьбы… Если же ты нам враг, то природа сама отомстит тебе за нас!..
Ничто не в силах передать того удручающего впечатления, какое произвело на слушателей, с напряженным вниманием ловивших каждое слово оракула, это мрачное предсказание, произнесенное невидимым голосом. Даже и Норбер перестал теперь смеяться. Несмотря на все доводы и усилия своего рассудка, ему трудно было побороть невольное чувство недоумения, вызванное словами оракула. А между тем ему трудно было поверить, чтобы кто-либо в Радамехе мог действительно владеть его столь ревниво оберегаемой тайной.
— Неужели ты думаешь, что для меня может остаться тайной что-либо, касающееся возлюбленного Аллахом народа? — продолжал голос грозным, гневным тоном. — Не успел еще план созреть в твоей безумной голове, как он уже стал известен мне!.. Ты хочешь остановить течение Луны, приблизить ее к земле и сделать ее доступной для алчности человеческой!.. Вот твой безумный замысел! Но я говорю тебе здесь, на этом месте, ты не осуществишь его!.. Знай, что это тебе никогда не удастся!
Норбер и сэр Буцефал удивленно переглянулись. Возможно ли, чтобы их тайна перестала быть тайной? Как мог этот мнимый оракул знать все это? Оставалось только одно возможное для них предположение, а именно, что один из их комиссаров, оставшихся в Суакиме, вероятно, проговорился и выдал их тайну, — и что эта тайна была известна в Радамехе раньше, чем туда прибыл их караван.
Предположить это было возможно, но удивительно было то, что здесь, в гробнице Шейха, нашелся человек, способный уразуметь тайну экспедиции и точно и кратко сформулировать ее в немногих словах, сказанных на французском языке, а не на каком-нибудь местном наречии.
Доктор Бриэ не скрывал своего удовольствия, слушая эти разоблачения тайны молодого астронома; его блестящие глазки, разгоревшиеся от удовольствия, перебегали с Норбера на сэра Буцефала и с сэра Буцефала обратно на Норбера Моони, пытливо всматриваясь в их лица и стараясь прочесть в них подтверждение слов оракула. Господин Керсэн и Гертруда также были очень удивлены, но не подавали никакого вида. Что же касается Фатимы, то она с того самого момента, как послышался голос, упала на колени, закрыв лицо обеими руками и не помня себя от какого-то безотчетного страха и суеверного ужаса. И весьма понятно, что этот грозный, гневный голос, исходивший, как казалось, из-под земли, эти беспрерывные то громкие, то подавленные вздохи дервишей, присевших на коленях на ковре, и этот бальзамический аромат мирры, восходивший вместе с голубоватыми струйками дыма из кадильниц к своду, — все это как нельзя более было способно действовать на нервы столь впечатлительной и суеверной маленькой особы, как эта служанка Гертруды Керсэн… Только один Виржиль философски относился ко всему этому, и спокойный взгляд его ясных веселых глаз с обычной добродушной беспечностью блуждал по лицам всех присутствующих.
Прежде всех очнулся Норбер и сразу овладел собой.
— Если так, если тебе известны наши замыслы и намерения, то ты знаешь, что в них не кроется никакой враждебности, ничего такого, что шло бы во вред арабскому народу… Скажи же, — настойчиво продолжал Норбер, — хочешь ты нам оказать содействие и доставить средства к перевозке — или не хочешь? Согласен ты сделать это для нас или нет?
— Я согласен! — ответил голос оракула.
И вдруг, снисходя к земным, меркантильным расчетам, оракул продолжал:
— Ты уплатишь вперед по десяти пиастров за каждого верблюда и каждого человека, и по прошествии семи суток необходимые тебе восемьсот верблюдов с их вожаками будут ждать твоих приказаний под стенами Суакима.
— Вот это я называю — говорить толково! — весело воскликнул Норбер Моони, лицо которого теперь сияло радостной улыбкой, — поистине, этот оракул хорошо умеет обделывать дела!.. Кому я должен уплатить эти шестнадцать тысяч пиастров?
— Посланному Могаддема, который явится с его распиской во французское консульство в Суакиме.
— Значит, дело улажено! Ну и прекрасно! А теперь скажи мне, Сиди-Магомет-Жераиб, этот союз, который мы теперь заключим с тобой, окончится ли он с доставкой моей клади на возвышенность Тэбали?
— Нет, он будет продолжаться до тех пор, пока ты исправно будешь платить Могаддему подобающую ему дань!
— Какую дань? За что?
— Ту дань, которую ты ему должен уплачивать, если желаешь, чтобы сыны его охраняли тебя в пустыне и доставляли тебе необходимое для твоих работ и сооружений количество рабочих рук, в которых ты нуждаешься!
— Как! — иронически воскликнул Норбер Моони, — неужели они согласятся содействовать успеху того предприятия, которое ты осуждаешь и порицаешь?
— Да, согласятся, если ты будешь аккуратно уплачивать подать; какое им дело до твоих планов и намерений?
— А как велика будет сумма этой контрибуции? — осведомился молодой астроном.
— Двадцать раз двадцать пиастров в месяц! — отвечал голос из мраморного сосуда.
— Я совершенно согласен! — сказал Норбер.
— Ну, так прощай… и Аллах да сопутствует тебе!..
И вслед за этими словами из мраморной чаши послышался протяжный, унылый стон. Дервиши тотчас же вскочили на ноги и затянули медленное песнопение вполголоса и затем стали медленно пятиться к двери, не переставая размахивать своими кадильницами. Посетители, невольно следуя их примеру, так же почти неожиданно для самих себя очутились у двери и, выйдя за порог, все еще под впечатлением испытанного ими чувства недоумения, стали молча обуваться. Фатима, совершенно ошеломленная чудесами, коих она была свидетельницей, все еще не могла прийти в себя, натыкалась на свои туфли и, наверное, еще долго не отыскала бы их, если бы предупредительный Виржиль не подобрал их и не подал их ей прямо в руки. Все двинулись в обратный путь по направлению к тому отдаленному местечку, где Мабруки уже распорядился разбить палатки, принести припасы и прохладительные напитки, которые он раздобыл в зауиа. Спустя некоторое время все свидетели сцены в усыпальнице Шейха, за исключением Норбера Моони, по-видимому, погруженного в какие-то серьезные размышления, стали обмениваться своими впечатлениями и замечаниями относительно всех, этих странных явлений.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
