Да и Юсуф успокоился, жил без бед, служил государю. Только недавно, сказывает Ибрагимка, снова беспокойство, которое и позабыл-то за двадцать лет, охватило его с новой силой. Опять тот чужеземец стал, на ум приходить. Юсуф в скольких походах участвовал, скольких и убить пришлось, да только тот один все не дает покоя, свербит и свербит душу. И ладно бы только мысли да чувствования мучили старика. Говорит Ибрагимка, людишки какие-то шальные шастают по Москве да о тех делах-то прошлых спрошают по кабакам, да злачным избенкам, мурзу татарского ищут; А зачем — молчок.
Страх обуял Юсуфа. Уехал он из Москвы тайно, в глухое местечко схоронился. Защиты решил у христианского Бога просить: челом бил государю окрестить обоих сынов своих, Илью и Ибрагима. Государь милостив — разрешил. Только тревога-то не унялась. Да и до нас добралась: сказывают, инородцев каких-то видали в белозерских лесах, числом немало. Коли до нас дойдут…
Игумен распорядился переглядеть весь арсенал, подновить да прикупить что надобно, город вокруг монастыря починивать и стены вверх прибавлять. Вроде и нет пока беды, да и спокойствия тоже нет. Игумен наш прозорлив, осторожность-то не повредит. Ты уж, князь, из Москвы побыстрей воротайся, а коли пошлет тебя государь по новым делам, оставь нам кого из людей своих, в ратном деле мастеровых, Никитку Ухтомского, али еще кого, на всякий случай, чтобы оборону могли помочь держать. Людей-то мы соберем, за монастырь в нашей земле каждый заступится, да ведь организовать все надо…
— Не волнуйся, батюшка, — пообещал князь, — людей оставлю обязательно. Только, может, и нет причин для беспокойства, может мурза на старости лет здоровьем не силен стал, или мусульманский Бог его покинул, или нагрешил где сильно, вот и кается теперь…
— Все может быть, — сокрушенно покачал головой Геласий, — да вот только днями до тебя сказывал мне игумен: камни те к хозяину просятся…
— Как это?
— Не знаю. Что от игумена слыхал, то и говорю. Хозяин, видать, недалеко, прости Господи, — Геласий перекрестился.
На некоторое время воцарилось молчание. Князь поднялся и прошел по келье, раздумывая:
— Ладно, — решил он, — встречусь я в Москве с Ибрагимкой и Юсуфа навещу. Постараюсь разузнать, что к чему. Только вот хочу еще рассказать тебе, батюшка, свою тревогу сокровенную, — он снова присел на скамью рядом с Геласием. — Изменщик среди людей моих завелся. Мне государь к литвинам ехать повелел; и поначалу изворотами думных дьяков, да тонкостями посольской науки добились мы выгод немалых для земли нашей. Но стало известно княжеским советникам то, что как зеницу ока храним в секрете: нужду в ратях на черте Засечной, да раздор между воеводами нашими. Они прямиком воспользовались знаньем своим — от уступок отказались, да свои требования представили. Думаю я, батюшка, неоткуда им узнать о делах наших, если кто-то из русичей не донес им.
— А не было ли в переговорах тех интереса Сигизмундова или тевтонских выгод? — серьезно спросил Геласий
— Как не быть, — ответил князь, — они за каждым шагом нашим как псы по следу вынюхивают.
— С этой стороны беды не жди, — успокоил его Геласий, — опалы не будет. От митрополита известно мне, что царь к переговорам тем охладел. Новая война грядет. А после там уж увидим. Докладывай смело, старайся больше страсти к битве в нем разжечь, успехи и труды своих людей особо выдели, а о подозрениях да сомнениях и слова не молви: наблюдай. Если кто помимо тебя обмолвится — отрицай. Неуспех переговоров сейчас царю на руку, а вину всю на литвинов и спиши. Пускай думные дальше думают, а тебе скоро придется сменить бархатные одежды на бахтерцы, да саблю точить. Ты царю хорошую весть везешь, нужную, и в Москву въехать должен победителем, назло Голицыным да Трубецким, чтобы языки-то поприжали. Государю повод необходим к войне, вот ты его ему и предоставишь. А за своими людьми присматривай, сторонись общих разговоров. Всякое может быть, да подтверждения нужны. А ну, как невинного под приговор подведешь? Разумеешь меня?
— Благодарствую, батюшка, за совет, — князь поднялся. — Пора мне. Завтра отстою обедню святому Кириллу — и в дорогу.
— Ну, с Богом. Храни тебя Господь, — Геласий снял со стены икону Богоматери, Алексей опустился на колени, склонив голову.
— Благословляю тебя, — иеромонах перекрестил князя иконой. — Помни, что денно и нощно молюсь я о здравии твоем и об успехах твоих, ратных и думных.
Алексей поцеловал икону, прижался на мгновение лицом к святому изображению:
— Помню, батюшка. Живота не пожалею, коли придется.
— Пойдем, провожу тебя до крыльца. Княгинюшке, красавице, кланяйся в пояс от меня. Зинка-то Голицына хоть и богата, а красавицы равной княгине Вассиане во всем свете не сыщешь. Береги ее от завистников. И сам берегись. Князю Никите Романовичу от меня поклон и благословение, Григорию тоже. На брата моего Афанасия всегда положиться можешь. У него в Москве остановишься — тоже кланяйся. Сугорским, если свидитесь — поклон. Скажи всем, как духовный пастырь, одно намерение имею и один завет для всех: чтоб род наш был един и славен. А ты — сердечная надежа наша, Алексей Петрович. С Богом, с Богом, князюшка, поезжай.
* * *
Возвращаясь в усадьбу, Алексей думал обо всем, что узнал от Геласия. Особенно встревожили его слухи об иноземцах в белозерских лесах. Леса вокруг были глухие, густые, заплутать в них легко, коли без проводника идти. Вряд ли смогли бы иноземцы, кто бы они ни были, без помощи местных изменников обойтись. Надо послать людей порасспросить народ.
Новости о притязаниях князя Андомского тоже не радовали. Алчный, самолюбивый Голенище привык добиваться своих целей, не считаясь ни с кем и ни с чем. Из Белозерского дома изгнан он был шесть лет назад за воровство, точнее за попытку воровства.
Украсть Андрюшка вознамерился все те же рубины Юсуфа из ризницы Кириллово-Белозерского монастыря. А причиной послужил отказ боярина Старицкого выдать за Андрюшку свою старшую дочь Марию, которую Андрюшка приглядел как-то в Москве на пасхальных гуляниях. Мол, бедноват жених, всего лишь пятый или десятый по знатности среди своих сородичей, да и наследством не вышел, чай не Белозерский князь и даже не Ухтомский…
Через своих дружков, чтобы не вызывать подозрений, Андрюшка подговорил Марию бежать вместе с ним на смоленщину, где рассчитывал укрыться у князя Захария Сугорского, тамошнего воеводы, некогда весьма к Андрюшке расположенного. Вести из Москвы до Смоленска когда еще дойдут — а там видно будет, можно и в Литву податься. А чтобы было чем торговаться со строптивым папашей да утереть ему нос, решил Голенище выкрасть из ризницы Кириллово-Белозерского монастыря знаменитые рубины, подаренные великим князем Василием и княгиней Еленой. Когда хватятся — уже поздно будет: дочка честь не сберегла, людская молва страшна — куда папаше деваться, придется девку за ожерелье отдавать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
