И от колец мысли Даньки перескочили на князя Ростислава, которому отводилась важная роль в ее плане обретения свободы. Но думать о Ростиславе как об орудии не хотелось, и Данька стала просто думать о нем. О том, какой это сильный и привлекательный мужчина. Нет, конечно, нужно было быть самым бесстыдным льстецом, чтобы назвать Ростислава Оглоблю красавцем, да разве в этом дело! Притягивала к себе не краса, а эта самая сила, немногословная мужская твердость. Он надежен был, Ростислав; может быть, он был слишком хорошим князем, чтобы быть хорошим для всех, но для того, кто ему доверился, он был надежней крепостной стены. Чтобы понять это, достаточно было слышать, как говорил он о князе Мстиславе: «Те, кто доверились ему». Странным образом Ростислав напоминал Даньке варяга Эрика, хотя во всем они были полной противоположностью. Во всем, кроме одного: каждый из них, хотя и по-своему, даже израненный, беспомощный, даже в бесчувствии или горячке, все равно казался сильным; казалось, что болезнь и слабость — это крохотное недоразумение, которое через миг-другой исчезнет, как и не бывало.
И еще у Ростислава были прекрасные руки. Этими большими, некрасивыми на первый взгляд руками Данька любовалась каждый раз, и порой ей мучительно хотелось ощутить их прикосновение. Почему-то раньше ей казалось, что у князя руки должны быть холеными, мягкими, с тонкими изящными перстами. Но у Ростислава были обыкновенные, крупные, уже огрубевшие руки привыкшего к труду мужчины. Эти руки держали землю, как руки других держат соху или молот; кто сказал, что эта работа легче?
* * *
Когда впоследствии Ростислав обдумывал странную цепь никак, казалось бы, не связанных между собой событий, он не мог отделаться от мысли, что все это было подстроено, хотя не мог и представить, кто, зачем и, главное, как сумел устроить эдакую штуку.
Началось все с известия о ссоре между родом Петуховых и родом Кочетовых. Оба рода были немногочисленными, не богатыми и не прославленными, зато шумными и драчливыми, точь-в-точь как их прародители. А приключилась кровавая усобица из-за сущего пустяка.
У одного из Петуховых был охотничий пес необыкновенной резвости, силы и отваги. У приятеля его, Кочетова, была сука, столь же выдающаяся своим чутьем и сообразительностью. Справедливо полагая, что щенков от этой песьей четы можно будет выгодно продать, друзья решили взяться за это дело, а барыш делить пополам. Однако в положенный срок псица[55] не смогла разродиться, отчего и померла.
Кочетов явился к Петухову требовать виры за гибель собаки, утверждая, что, если бы не Петухов и его пес, та была бы жива и здорова.
Петухов, в свою очередь, потребовал от Кочетова возместить потерянную прибыль, утверждая, что свою часть договора выполнил добросовестно.
Таким образом началась ссора, перетекшая затем в драку, в ходе которой Кочетов нанес Петухову малое увечье.
Петухов, вернувшись домой, собрал мужчин своего рода, которые, желая отплатить за обиду, явились в дом Кочетова, завязали драку с бывшими там мужчинами, и нанесли тяжкое увечье указанному Кочетову, а также малые увечья еще нескольким родовичам.
Участники драки со стороны Кочетовых собрали остальных мужчин своего рода и напали на Петуховых, нанеся указанному Петухову увечье, от которого тот скончался; как впоследствии утверждали, намерения к убийству они не имели. В этом побоище был убит и пес, пытавшийся защитить своего хозяина, и перекусавший нескольких Кочетовых.
Вот так между двумя родами возникла кровная вражда. Мужчины вооружались, перевязывали раны и искали сторонников, вплоть до того, что в обоих родах начали спешно посвящать в мужи подростков, еще не достигших установленного обычаем возраста. Женщины распускали волосы и вопили, требуя кровавой мести. Даже убеленные сединами старцы немощной своей рукой потрясали посохом, как копьем, слабыми голосами призывая внуков своих не посрамить честь рода. Даже ласковые бабушки в безрогих киках, которым от роду положено мирить повздоривших и усовествлять драчунов, доставали из заветных ларцов целебные травы, но ни слова не произносили против творящегося безумия. Дева Обида уже расправляла лебединые крыла…
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Обратиться к княжему правосудию никому не пришло и в голову. В Белозерск притекли люди из соседних родов, напуганные воинственными приготовлениями и опасавшиеся, как бы в горячке не досталось и им.
И вот первое. Князь Ростислав мог бы вызвать спорщиков к себе; собственно, покон так и требовал. Но время было дорого, с часа на час могла разразиться усобица, стоившая бы Белозерью нескольких десятков жизней. Поэтому Ростислав, взяв на всякий случай два десятка дружинников, помчал в ту весь. Далее произошло разбирательство, непременно вошедшее бы во все учебники юриспруденции, если бы они тогда существовали.
В течение двух дней Ростислав дотошно подсчитывал виры за нанесенный ущерб, начиная со смерти и увечий и заканчивая пощечинами, плевками, разорванным платьем и словесными оскорблениями, часть из которых возникла непосредственно по ходу суда. Дошло даже до эксгумации трупа несчастной псины и подсчета нерожденных щенков. Все заявленные виры Ростислав принял, не отвергнув никоторой. Затем взаимная задолженность была зачтена, после чего Кочетовы остались должны Петуховым ровно одну веверицу[56].
Тогда князь обратился к Петуховым:
— Есть ли в вашем роду девки на выданье?
Девки были, но отозвалась только одна, видимо, больше всех желавшая выдаться. Затем князь обратился к Кочетовым:
— Пусть выйдет тот, от чьей руки пал погибший.
Тот молча вышел, поскольку вина его была установлена, и отпираться смысла не имело.
И князь объявил свой приговор:
— Поскольку род Петуховых лишился одного человека по вине рода Кочетовых, этот юноша женится на этой девушке и перейдет в род Петуховых, а одну веверицу даст ей в вено[57].
Девка ахнула. Коренастая, веснушчатая, она заалела и стала вдруг хороша. Замуж! За того, кто был ей по сердцу, и с кем она уже отчаялась быть вместе! Да не в чужой дом, а под крылом у батюшки с матушкой! Не находя слов, она несколько раз шумно выдохнула… и, подскочив в князю, чмокнула его прямо в рыжую бороду; уж куда достала. Ростислав с притворной строгостью погрозил ей пальцем:
— Но-но! Жениха целуй!
В этот же день справили обручение, а на следующий — поскольку Ростислав не желал уезжать до полного погашения ссоры — сыграли и свадьбу. И здесь — второе. Отрок Вадим, понятно, сопровождал своего наставника-князя. Отрокам при дружинах, в отличие от остальных их сверстников, разрешалось, с согласия наставника, присутствовать на «собраниях мужей», хотя и без права голоса (слово «отрок» и означает «не говорящий»), и, опять же по разрешению, на пиру сидеть среди взрослых. Ростислав разрешил, и Вадим веселился от души: плясал до упаду, перецеловал всех девок и чуть не набил морду одному парню из местных. После чего Некрас уволок его спать, сопровождая сие действо сентенциями вроде: «Брага детям не забава, а закуска — не еда», — и иными народными мудростями из раздела «Пьянство и вредные привычки».
На следующий день выехали в город. Вадим украдкой хватался за голову, мужественно делая вид, что ничего не происходит; Ростислав делал вид, что ничего не замечает. Когда подъехали к Светыне, солнце стояло уже низко. Встал вопрос, заночевать ли там, или продолжать путь и прибыть в город затемно. Конечно, ехать ночью по лесу не хотелось, однако терять полдня хотелось еще меньше, и Ростислав начал уже склоняться ко второму варианту. Но посмотрел на Вадима, который в седле качался, как лодья на Белом море… Князь и стремянный переглянулись, и Некрас выдал фразу, которая в переводе на современный язык прозвучала бы примерно так: «Познание особенностей взаимодействия собственного организма с алкоголем есть важный элемент процесса социализации личности». Ростислав усмехнулся. Вадим покраснел и уже не таясь схватился за висок. Ростислав махнул рукой в направлении села, где у хозяйственной Данюшки, конечно, припасен был и рассол, и малиновый квас.
