Сквайр издал стон.
– Для меня было мукой слушать ее, – сказал он. – Но мне не хватало мужества уехать. Каникулы кончились, а я остался. Мой друг все понял. Я не доставлял ему никаких хлопот своим пребыванием в его доме, поэтому я остался. Проходил месяц за месяцем, и я все больше и больше влюблялся в Стефани, стараясь утешить себя тем, что она, по крайней мере, мой друг. Но однажды она прибежала ко мне, как безумная, вся в слезах. Прошло много времени, прежде чем мне удалось уговорить ее рассказать, что случилось. Ее признание поразило меня как удар. У нее должен быть ребенок! Она боялась рассказать родителям, боялась будущего. Я спросил, знает ли об этом ее возлюбленный. Она ответила: «А что он может сделать?» Я так и не узнал, кто это был, ты понимаешь? По-моему, я никогда и не встречался с ним. Я знаю только то, что говорила мне Стефани, – он был очень важной особой и, по ее словам, горячо ее любил. Я умолял ее пойти к нему. Она отказалась. Каждый день мы встречались с ней у озера и все обсуждали без конца ее дилемму. Но разговоры так ни к чему и не привели. В конце концов мне пришло в голову единственно возможное решение: Стефани должна выйти за меня замуж, и тогда весь мир признает, что ребенок – мой!
Пальцы Гизелы сжались на руке отца.
– Это было благородно с твоей стороны, папа, – тихо промолвила она.
– Благородно? – переспросил он. – Ничего подобного. Я любил Стефани всем сердцем и душой. Я взял бы ее в жены на любых условиях. Будь у нее пятьдесят внебрачных детей, для меня это не имело бы значения. Будь она убийцей, изгоем, я все равно любил бы ее.
В его голосе зазвучала истинная страсть, потом он снова откинулся на подушки в кресле.
– Это любовь, Гизела! И пусть ты никогда не узнаешь, что это такое. Она разрушает все, кроме самой себя.
– Но ведь любовь означает счастье, – сказала Гизела.
– Да! Счастье, потому что, когда приходит любовь, весь мир вокруг меняется, – согласился сквайр. – В конце концов Стефани согласилась выйти за меня. Мне тогда казалось, я самый счастливый человек на свете. Только позже я познал адские муки ревности, бросившие меня на самое дно пропасти, имя которой – отчаяние.
Он помолчал минуту, глядя в огонь.
– Нет сильнее боли, чем ревность, Гизела. Помни об этом и постарайся ее избежать. Ревность въедается в самую душу. Она вторгается в тебя с каждым вздохом, с каждой мыслью, которая приходит тебе в голову.
Гизела чуть сильнее прижалась к его коленям.
– Бедный папа.
– Твоя мать никогда не притворялась. Когда мы поженились, она сказала, что любит только одного человека и никого больше и что будет любить его всегда. Ее сердце было отдано ему и тебе, его ребенку.
– Трудно тебе пришлось, – сказала Гизела.
– Трудно! Временами мне казалось, что я больше не выдержу. Я уходил из дома посреди ночи и бродил бесцельно до рассвета, боясь остаться наедине с женщиной, которую любил и которая не любила меня. Я пообещал ей, что наш брак будет только формальным. И я сдержал свое слово. Я не был ей мужем до тех пор, пока она не попросила меня стать им.
– Это было жестоко, папа! – воскликнула Гизела.
Он покачал головой:
– Нет! Потому что она была совершенно откровенна. Она не стала бы опускаться до того, чтобы изображать любовь, которую не испытывала; она не стала бы принадлежать мужчине, которого не любила. Но я в конце концов победил! О, Гизела, я победил! Прошли годы – годы страданий, годы, когда мне иногда казалось, что я теряю рассудок от тоски по ней. А потом как-то на Рождество, когда я меньше всего ожидал этого, она призналась, что полюбила меня, я стал всем в ее жизни; прошлое померкло, и она любила меня всем сердцем, так же как я ее.
Голос сквайра дрогнул. С усилием он продолжил:
– И тогда я стал тем, кем должен был стать давным-давно. И тогда я узнал долгожданное счастье семейной жизни, когда жена и муж – оба чувствуют, что нужны друг другу. Мы были счастливы, Гизела. Так счастливы, что даже сейчас трудно говорить об этом, трудно рассказать словами, какими были последние четыре года. Четыре года, хотя женаты мы были уже шесть лет!
– И ты все еще продолжаешь меня ненавидеть, папа?
– Никогда я не испытывал этого чувства к тебе, дитя мое, – ответил он. – Сначала мне казалось, что так и будет, но невозможно ненавидеть такое хорошенькое и беспомощное существо. Мне было жаль того времени, которое твоя мама проводила с тобой, но меня часто посещало чувство, как будто нас с тобой связывает вместе то, что мы оба не можем без нее жить. Она дарила нам обоим только часть своего внимания, часть своего сердца, часть своих мыслей. Остальное доставалось человеку, которого она любила. Человеку, который даже не подозревал, что она родила от него ребенка.
– Он не писал и даже не пытался увидеться с ней?
– Нет, насколько я знаю. Думаю, она сказала бы мне, если бы было иначе. Нет! Когда мы вместе уехали из Австрии, она порвала со всем прошлым, включая свою семью.
– Но почему? Почему она оставила их?
– Потому, что они знали правду. Ее мать обнаружила беду после того, как Стефани однажды потеряла сознание. Именно это обстоятельство заставило Стефани искать утешения у меня, заставило принять предложение стать моей женой, которое я сделал много раньше.
– А они очень рассердились на нее?
– Они просто разбушевались, – ответил сквайр. – Вот почему мы убежали вместе. Стефани как раз исполнился двадцать один год, и мы могли пожениться в Мюнхене без родительского согласия и одобрения. А потом мы приехали в Англию. Твоя мать никогда не вернулась домой.
– Ты сообщил им… что… она умерла?
– Нет. Я испытал такое горе, что мне было все равно, узнает об этом еще кто-то или нет. Когда твоей матери не стало, я хотел для себя только одного – смерти. В жизни мне больше ничего не оставалось.
Гизела молчала. Ей очень хотелось сказать: «Но ты все-таки снова женился». Хотя говорить это было бесполезно. Она увидела в эту минуту, что в сквайре действительно что-то погасло со смертью жены. Его душа сошла с ней в могилу, остались только тело и ум, который нужно было постоянно одурманивать вином, чтобы легче переносить одиночество, которое было его уделом до конца жизни.
– Вот и конец истории, – тяжело произнес сквайр.
Гизела поднялась с пола.
– Как жаль, что ты не рассказал мне всего раньше, – пробормотала она.
Он не спросил почему, и она была рада, что не придется ничего объяснять. Но она сама знала, что где-то в глубине души всегда презирала его за то, что он совершенно сломался, когда умерла ее мать, за то, что он потерял не только уважение к себе, но и свободу. Она могла понять его и даже посочувствовать в чем-то, но все же ее утонченность восставала против его привычки пить, его раболепства перед леди Харриет, его слабости и нерешительности, когда дело касалось ведения хозяйства, ухода за домом или того, как обращаются с его дочерью. Наверное, ей бы следовало чувствовать себя поверженной, униженной при мысли о том, что она – дитя любви, рожденное от неизвестного отца на позор матери. Но вопреки всему она почему-то была в приподнятом настроении. Ее обуревало только одно чувство – гордость. Она гордилась своей матерью, которая полюбила, несмотря ни на что; гордилась, что родилась от любви такой сильной, такой безграничной, что это чувство не иссякало шесть лет в чужой стране, куда ни письма, ни одного слова не доходило, чтобы его поддержать. «Он, наверное, был удивительным, – подумала она. – Только таким мог быть мой отец».
