вы динамо-машину у немецкого шофёра выменяли на кусок сала?.. Ловко! Они ведь думали, что вы в будущем настоящим коммерсантом станете. Сегодня — продажа швейных машин, завтра — своя мастерская, а потом — чем чёрт не шутит! — и свой заводик. На собственный аршин вас мерили, гады…
Глаза Ивана Фридриховича потемнели.
— Может быть, и так, Никифор Евдокимович… Может быть, из настоящих шкурников они сделали бы и фабрикантов, и баронов-помещиков. Как до революции. Но только советскому народу они другое готовили. Видели на запасных путях товарный эшелон? Фашисты его пригнали в Дедково, чтобы увезти наших людей к себе в Германию. И там не коммерсантами, а рабами сделать!.. Вовремя мы освободили город…
Ревок положил паяльник на стол и выпрямился.
— Послушайте и, пока идёт война, не забывайте слов, которые написала домой в Брянск девушка Оля Романова. — Ревок вытащил из кармана письмо. — «Здравствуйте, родная мама, Таня, Люба, Надя. Нас загнали на два дня в концлагерь в Урицком посёлке возле Брянска, под конвоем, как пленных. Потом 12 дней везли. Хлеба по дороге не давали. Что я взяла с собой, то нам пришлось есть вдвоём с Марусей… По приезде в Германию была устроена торговля нами, и нас брали кому сколько угодно, как рабов. Куда продали Марусю, не знаю. Работаю с 6 часов утра дотемна. Надо мной здесь смеются, а я плачу… В общем, мама, меня продали навечно рабой…»
Ревок поднял глаза от письма:
— Это мы напечатаем листовкой, чтобы все-все люди, которые пока томятся под фашистами, знали правду… А теперь пора, товарищи. Пора радио включать. Журкович, бери-ка Вавилова да покажи ему, как укрепить на столбе репродуктор. Обязательно надо до «Последних известий» успеть…
… Длинная четырёхгранная труба репродуктора висит высоко, так, что люди, останавливаясь, задирают голову. И Колька смотрит вверх — на эту трубу и на Серёгу.
— Ну, пошли? — Сергей соскользнул со столба. — Радиоузел наш посмотришь.
Коля щупает в боковом кармане куртки сложенные вчетверо оттиски «Народного мстителя».
— Не могу сейчас… Мы вместе с Краюшиным придём… после… Честное слово, вот только тираж отпечатаем.
Серёге хочется подойти к Кольке, крепко пожать ему руку и сказать: «Ты настоящий парень, Колян… Тихий с виду. А настоящий…»
Но вместо этого он уже на углу оборачивается:
— Приходи в любое время. А в шесть часов обязательно слушай — на весь город будем транслировать Москву.
КАК ГОТОВИЛСЯ ПОДАРОК…
Столько событий произошло за последнее время! Одно за другим. Что ни день, то новость.
Коля полез за шкаф, вытащил оттуда рулон выцветших листов, на которых делал выписки из стихов, и сшил себе маленькую тетрадку. Всё равно на этой бумаге, в подтёках и кляксах, даже объявления не напечатаешь. А для дневника и стихов книжка в самый раз.
Первую запись Коля сделал 6 марта:
«Будет торжеств. вечер, посвящённый 8 Марта, и я решил подарить М. книгу.
Ура! С. всё-таки взяли туда, куда он так рвался. И по заслугам! Он уже ушёл на ответств. задание с Н. Е. Ж.
З. сообщила, что к нам в Д. прибыл воен. корреспондент центральной газеты. Обязательно надо его увидеть».
Коля экономил бумагу, потому и писал так кратко. А имена заменял буквами, потому что была война — мало ли кому могут попасть в руки его записи.
Но эти события стоят того, чтобы сообщить о них более подробно.
Итак, сначала о празднике и подарке. Все праздники хороши. Восьмое марта — особенно.
Обычно в этот день ребята приходили в школу подтянутые, торжественные. Девчата — именинницы — прыскали, видя, как они прячут за спиной подарки.
В этот день считалось обязательным срезать дома фиалки, если у кого расцвели, и принести вазон с геранью на учительский стол. И конечно, всем — и девчатам и учительницам — написать поздравления.
Папа и Коля в этот день дарили маме какую-нибудь красивую вещь. В последнее Восьмое марта перед войной преподнесли ей хрустальную вазу.
А гулянья какие бывали Восьмого марта! В школе — торжественный вечер, в городском Доме культуры тоже. Днём катание на лошадях.
Мама очень любила самое начало весны. Бывало, вернётся из школы, сядет с Колей у окна и рассказывает:
— Вон, смотри, птичка. Самая неприметная вроде, а как разголосилась, что твой соловей! Скок-скок… Трель-трель… Это овсянка. И поёт она, вот послушай: «Покинь сани, возьми воз».
— Мам, — тихо спросит Коля, — ты об этом в книгах читала?
— Об этом примета народная говорит. Вот сейчас птицы отведали первой талой воды-снежницы и оживились. Снежница целебна для всего живого. Смотри, герань на подоконнике и та пышнее в рост пошла. А почему? Я её снежницей напоила.
Сколько знает мама примет, связанных с первыми проталинами, первым ручейком, первым пушистым барашком на вербе… И месяцы она называет по-своему. Март — протальник, апрель — снегогон, май — травень…
И нынче март такой, будто никакой войны нет: небо синее и высокое, и на нём, точно паруса сказочных кораблей, пышные белые облака. Зимой никогда не бывает ни таких облаков, ни такого бездонного неба. А будет ли радостным и весёлым, как прежде, Восьмое марта?
Мама сказала, что в Доме культуры будет вечер. Калачёв поручил ей сделать доклад. И не одну уже ночь сидит она с коптилкой, что-то пишет.
Колю осенило: «А что, если набрать красивыми буквами и напечатать праздничное поздравление маме? И лучше в стихах».
Но он тут же отбросил эту мысль. Не имеет права расходовать на личные затеи общественную бумагу. И потом, сейчас все в равном положении — и мама и все-все женщины.
Подарок сам пришёл в руки.
За два дня до праздника в типографию заглянул Антохин. Поздоровался. С любопытством пробежал свежий номер.
— Молодцы, правильно делаете, что каждый день даёте сводку о событиях на фронте: важнее её для наших людей сейчас ничего нет.
Потрогал пальцем набор, сказал, что такова уж привычка хирурга — всё пощупать своими руками. Потом подошёл к Коле, склонившемуся над наборной кассой:
— Тут у меня одна вещица есть… В общем, академическое собрание сочинений Пушкина. — И Семён Михайлович, развернув бумагу, положил перед Колей книгу в красном переплёте с серебристо-синим обрезом.
— Издание Венгерова! — не открывая книги, уверенно заявил Краюшин.
— Как угадали?
— Семён Михайлович, дорогой, я же печатник…
— Понимаю, понимаю, — улыбнулся доктор. — Я спросил потому, что много моих книг, так сказать, без моего на то соизволения ходило до войны по городу. — И, заметив, как дрогнули длинные Колины
