И еще один неприятный эпизод. Заворачиваем на Вяземский, около школы лежит труп, вроде уже раздетый, руки-ноги раскинуты, весь черный. «Туся, это негр?» – «Нет, просто почернел». Идем через день. Тот же труп, но без ноги. Еще через день – без второй ноги. Жуть! Кто-то говорит: «Может, это крысы?» Какие крысы, мороз градусов 25 или больше.
Бабушка строго дозировала пищу. Мне – чайную ложечку рыбьего жира и специально для меня супчик из крахмала с лавровым листом и перцем, такой жиденький клейстер. Она все боялась, что у меня что-нибудь склеится. Но орава родственников большая, продукты быстро заканчиваются.
Начинают умирать родные. Сначала старики. Первой умерла старшая сестра бабушки, она жила на улице Ленина. Бодрая старушка, много возилась со мной до войны. Дочь ее работала машинисткой в штабе Балтфлота, находилась там на казарменном положении и помочь маме не могла. Но похоронить мать ее отпустили. Потом вторая бабушкина сестра, затем ее муж. Он еще успел прийти 25 декабря поздравить меня с днем рождения и подарить альбом и дней через десять умер. Как-то, видимо по телефону МПВО, дозвонились до отца – фронт-то рядом, и его отпустили похоронить, он отвез умерших на санках на Серафимовское кладбище.
25 декабря было объявлено, что увеличивается норма хлеба, сначала до 150 граммов, а потом постепенно до 200 граммов. Как-то Виктор Иванович Демидов, выступая по радио, сказал, что решение было принято, но выполнить его не смогли. Не знаю, как в других районах, но в свой день рождения я получил уже повышенную норму. Может, Петроградский в каком-то смысле привилегированный район, ведь здесь жили семьи руководителей обороны города, во всяком случае были их квартиры.
При обстреле бабушка заводила меня в ванную комнату, как будто это могло помочь.
25 декабря к нам пришел муж еще одной бабушкиной сестры, находившейся в эвакуации, Николай Александрович Кусевицкий, родной брат знаменитого музыканта Сергея Кусевицкого. Он подарил мне альбом 1812 года, который ему когда-то подарили на свадьбу. Я храню его до сих пор. Там репродукции картин, посвященных войне.
А в середине января 1942 года дядя Коля умер. Его жена и две дочери эвакуировались с одним из зятьев, начальником цеха авиазавода, еще во время боев на Лужском рубеже. Дядя Коля, музыкант, остался при своем рояле с другим зятем, рабочим ТЭЦ, одной из двух, работавших в городе. Тогда, летом, считалось, что враг к Ленинграду не пройдет. Так вот этот второй зять от голода так озверел, что не давал дяде Коле даже его хлебную норму. Дядя пришел к нам, плача, он не был старым, не знаю, дожил ли до шестидесяти лет. Бабушка покормила его таким же крахмальным супчиком, как меня, и рыбьего жира дала.
Где он похоронен – не знаю, видимо в братской могиле на Преображенском кладбище. А к его зятю после войны я никогда не подходил и не общался с ним.
С конца 1941 года шли бесконечные обстрелы, и это казалось страшнее бомбежек: там хоть видны самолеты, а при обстрелах не знаешь, откуда прилетит снаряд. И вот попало в известный дом на площади Льва Толстого (архитектор Белогруд), в нем долгое время находился кинотеатр «Арс»: одна из двух башен снесена снарядом.
У нас во дворе – госпиталь, в него тоже стреляли, но, к счастью, ни разу не попали. При обстреле бабушка заводила меня в ванную комнату, как будто это могло помочь.
В январе пошли слухи, наверное их пускали власти: «Бондаревцы идут» (дивизия народного ополчения, командир дивизии полковник Бондарев).
Дней десять надеялись, что блокада будет прорвана. Через некоторое время: «Свиридовцы идут» (генерал Свиридов со своей дивизией).
Голод действовал на психику. Я, нормальный мальчик, каждый день обследовал бабушкин буфет в поисках кусочка хлеба, хотя знал: там его нет. Помогал кофе – очень калорийный напиток. А из гущи бабушка делала лепешки с крахмалом.
Еще одна деталь быта, может быть неприличная. Наши отходы жидкие – в ведро, а густые, вы уж извините, заворачивали в газеты и выбрасывали в форточку на кухне. Поэтому весной 1942 года прежде всего очищали придомную территорию – во избежание всякой заразы.
Во второй половине января свалилась от голода моя мама. Туся была худенькой, а мама довольно полной. Дистрофия быстро прогрессировала: голодный понос, выпали зубы, пропала речь. Пришла бабушкина двоюродная сестра, известный петроградский врач, сказала: «С Надей ничего нельзя сделать, дистрофия переходит из второй стадии в первую, а это уже необратимо».
Но вот до нас добралась сестра моего деда Мария Михайловна с мужем, старым инженером Флегонтовым. Он жил на 2-й Советской.
Голод действовал на психику. Я, нормальный мальчик, каждый день обследовал бабушкин буфет в поисках кусочка хлеба, хотя знал: там его нет.
Он был изобретателем снегоуборочной машины. Очень гордился своим изобретением. В то же время патологический антисемит, говорил: «Вот придут немцы, вас всех повесят». Тем не менее именно он назвал имя врача, который сможет оживить Надю. Врач, Алексей Иванович, тоже жил на 2-й Советской.
Он пришел, высокий, худощавый, всех нас выгнал из комнаты и что-то делал с мамой. Что – мы не знали, а она говорить не могла. Таких сеансов было 10 или 12.
Но в результате произошло чудо. В марте мама стала подниматься. Оказалось, у Алексея Ивановича с довоенных времен сохранился запас больших ампул с аскорбиновой кислотой. Он делал маме питательные клизмы. И вот она ожила.
Но за каждый визит надо было отдавать врачу 400 граммов хлеба или дуранды. Дуранда ценилась больше, это ведь естественный продукт.
Мы с бабушкой ходили на Дерябкинский рынок (после войны он стал «Приморский», потом там построили магазин «Океан» – на Малом проспекте Петроградской стороны). Там мы меняли вещи на хлеб. Вспоминается такой случай. Единственный приличный бостоновый костюм отца мы обменяли на 900 граммов хлеба. А тут появился патруль. Продавца взяли, завели за угол, там, где хозяйственный магазин, и по законам военного времени расстреляли. Мы с бабушкой спрятались в каком-то подъезде на всякий случай. А через пару дней – следующий поход на рынок, другой продавец.
Так мы сменяли все более или менее приличные вещи, но маму спасли. Ни кусочка из обменянного хлеба или дуранды мы сами не ели.
Единственный приличный бостоновый костюм отца мы обменяли на 900 граммов хлеба. А тут появился патруль.
Продавца взяли, завели за угол, там, где хозяйственный магазин, и по законам военного времени расстреляли. Мы с бабушкой спрятались в каком-то подъезде на всякий случай.
Не обошлось и в нашей семье без неприятного случая, о котором я узнал только через сорок лет, в начале 80-х годов.
