настроению. И кстати, почти обязана была попасть в одни из первых пулов, предназначенных для воспроизводства, если бы…
Если бы была с самого начала хоть чуточку талантливее и сообразительнее. Но для меня вся эта музыка по первости была настолько странным и несъедобным предметом, что мои персональные гены признали «недостаточно устойчивыми и релевантными». Проще говоря, объявили дворняжкой, что, впрочем, не избавляло от службы на благо Дома. Службы, в которой я все же достигла достаточных высот, чтобы на многих смотреть сверху вниз. В том числе и на Лию Лайонс.
Она-то, конечно, грезит и вожделеет. Думает, что с её внешностью поднимется прямо к райским вратам.
Дурочка.
Здесь мы все не более чем инструменты. И мне в чем-то даже гораздо проще: просто работа. Чаще всего унылая, а временами почти омерзительная, но – ничего личного. А вот белокурая Лия, если будет признана годной… А она будет. Целая очередь выстроится из желающих оприходовать прелестную песенницу. Разумеется, все с подходящими наборами генов, только специально отобранные, проверенные и рекомендованные. Но это будет только начало, потому что при удачном разрешении от бремени ей предстоит ещё несколько лет неотлучно находиться при своих чадах, по крайней мере, до того момента, как будет доподлинно установлено, насколько породистыми они получились. И так – пока хватит сил. Или пока кто-нибудь не возымеет желание получить в свое распоряжение личную песенницу. Вот тут ей, конечно, повезет куда больше, чем мне. Хотя, стоит ли вообще называть это везением?
Мы ведь всего лишь инструменты в оркестре под управлением…
Надо бы к нему, кстати, заглянуть. Подышать благолепием.
Весь здешний закос под религиозную общину меня даже когда-то вдохновлял. Заставлял совершенно искренне благоговеть. Впрочем, поначалу духовности и впрямь было больше, а потом медленно, но верно храм начал превращаться в корпорацию. И сейчас все эти «сестры», поклоны, позы и реверансы казались мне донельзя глупыми. А уж «отец-настоятель»…
По сути его правильнее было бы называть «братом». Да, даже несмотря на почтенный возраст. Но это был один из главных секретов, хорошо известный всем песенницам и не нашедший ни малейшего распространения за стенами общин.
Да, случаются и мужчины-песенники. И не так уж редко, как можно было бы подумать. И они вполне активно пользуются своими способностями, но всегда и только в своих же целях. Представить, что кто-то из них решится посвятить свою жизнь простому служению… Три раза «ха». И ещё три раза по столько же.
Сварганить пирамидку и залезть на её вершину? За милую душу! И лучше всего, если за чужой счет. За наш, бабский, к примеру. Собрать прайд, и пусть тот пашет. А царь зверей будет заниматься тем, чем ему положено. Кем? Да им же самим и положено.
Конечно, кое в чем мужикам тут подфартило, к сожалению. Женщину гораздо легче развести на песню, в том числе и медикаментозными способами, так что, подтверждение квалификации получается довольно быстро и просто. А этих жучар взять почти невозможно, ни голыми руками, ни вооружась всеми достижениями науки и техники. Если и прокалываются, то слишком уж неочевидно и всегда могут отболтаться. Потому что песня у них остается одна и та же, от рождения и до смерти. И если не успел засечь все параметры до того, как пошел чистый звук, ни хрена потом ни до чего не догадаешься.
Радость во всей этой несправедливости только одна: как песенницы не могут гнобить друг друга своим даром, так и песенники тут не при делах. Паритет. Только обычные человеческие уговоры, договоры, уловки и угрозы.
Или игра в одного на всех любимого папеньку, как вариант.
– Дарли, дорогая! Ну проходи, проходи! Рассказывай!
Чего рассказывать-то?
– Жили-были дед и баба, пили кофе с молоком, рассердился дел на бабу, шлёп по пузу…
– Ай, баловница! – мне шутливо погрозили пальцем.
Кресла у него в кабинете удобные. Большие, мягкие, уютные. И сам он весь такой уютный. С виду. Отец-настоятель.
– Я предполагал, что ты задержишься, но чтобы настолько… Все прошло успешно?
– Обычная боевка. Почти тренировочная. Там и делать было почти нечего.
– И?
– Поработала, пошла и пришла.
– Надеюсь, к выгодному соглашению?
Если бы на мне были очки, я бы сдвинула их сейчас на кончик носа, чтобы покрасивше изобразить недоумение.
– Какое соглашение?
– Дарли!
Он сокрушенно всплеснул руками. Пока ещё не совсем дряхлыми, к тому же старательно спрятанными под плотным сукном сутаны.
– Это же семья Абруцци! Одна из самых влиятельных в наших краях, да и не только в наших.
– Не знаю, как насчет влияния, но со знаниями о современном мире у контессы явно не задалось.
– Так в чем и соль!
Он прекратит когда-нибудь сыпать восклицательными знаками?
– Дарли, ну как же так… Ведь всего и требовалось, что подтолкнуть чаши весов.
– Если вы намеревались через меня вербовать паству, надо было предупредить заранее.
– Дорогая моя, ну какая паства, о чем ты? Получив этот заказ, я сразу подумал о тебе и о том, что с самыми минимальными усилиями ты вполне могла бы…
Застолбить себе местечко в тамошнем палаццо? Ах вот оно что. Ну, спасибочки за заботу.
С его точки зрения, наверное, безупречная комбинация. И волки сыты, и овцы… Овца, то есть. Которой меня, по всей видимости, здесь считают.
И дело даже не в том, что воздействие на заказчика, пусть и ситуативное, считается дурным тоном. Проходили много раз. Почти всегда успешно, кстати. Но навязывать себя человеку, который с первого же взгляда провел черты и границы? Только если ради чувства собственного злорадного удовлетворения. А это невыразимо скучно. По крайней мере, становится таковым спустя… Да почти сразу же, как получен результат.
Если бы она взглянула на меня тогда ну хоть чуть-чуть иначе…Ну хоть капельку. С вопросом или интересом. Тогда что-то могло бы получиться.
– Проехали.
– Дарли!
– Ну не шмогла я, не шмогла. Протупила. Нижайше прошу прощения.
Он пожевал губами. Скорее всего, недовольно или разочарованно, хотя общая благость с лица, конечно не уходила. И это раздражает намного больше всего остального. Когда знаешь друг друга большую половину жизни, такие игрульки, как по мне, выглядят почти неприлично.
– Ничего, ничего… Есть у меня на примете ещё кое-какие варианты.
Если настолько же пафосные, проще отказаться сразу. Потому что все эти высокопоставленные существа…
– Отец-настоятель!
Возникший на пороге служка из секретариата выглядел так, будто самолично и только что встретил конец света. При том, что всего лишь держал на вытянутой руке лист бумаги. Правда, бумаги зачетной: плотной, нарочито желтоватой и разукрашенной какими-то вензелями.
– Что
