Читаем без скачивания Маленькая ночная музыка - Андрей Гуляшки

Охотник не имеет права печально улыбаться. Печальную улыбку надо хранить в душе — в той сокровищнице, которая с каждой новой охотой делается все богаче и роскошнее. Аввакум носит в своей душе огромное множество таких улыбок, и, пожалуй, для других там больше нет места. Все занято, заполнено, напрасно кто-нибудь вздумает стучаться.

Итак, в этой комнате делать ему больше нечего. Следы на линолеуме сфотографированы, завтра снимки будут у него, и он сможет их сравнивать и размышлять о них.

Он вышел из комнаты, пересёк холл и опять остановился у двери в каморку, из которой был выход на чёрную лестницу. Некто мог подняться по этой лестнице, проникнуть в кабинет инженера и, пройдя мимо кухни, пересечь по диагонали холл При одном условии: что в холле не будет никого и что те, кто находится на кухне (если на кухне вообще есть люди!), не услышат его шагов, не заметят его появления. В сущности, они вряд ли смогли бы услышать его шаги, так как в коридоре постлана толстая войлочная дорожка, а в холле — персидский ковёр.

Но чёрная лестница не оканчивается здесь, у квартиры на верхнем этаже. Она спирально поднимается в своей узкой клетке к чердачному помещению, где архитектор, быть может, предусматривал комнатушку для прислуги, для швейцара. Прислуга, швейцар, узлы с нищенскими пожитками — все это совершенно не соответствовало парадному ходу, мрамору и канделябрам парадной лестницы, и поэтому архитектор провёл чёрную лестницу на самый чердак. В духе позднего барокко.

Может быть, у архитектора были другие соображения, может быть, эта узкая спираль являлась своеобразным капризом первого владельца дома — в конце концов это не касалось Аввакума, будучи историей, прошлым, а он интересовался настоящим. Археологу приходилось интересоваться главным образом настоящим, и в этом была ирония, каким-то образом ещё более увеличивавшая то богатство в его душе.

Итак, поскольку эти ступени куда-то вели, он не мог позволить себе небрежности не подняться, не пройти по ним. Тем более, что это «куда-то» не было абстракцией, а совсем реальным чердачным помещением, где всего несколько часов тому назад один человек убил другого в то же самое или почти в то же самое время, когда здесь, шестнадцатью ступенями ниже, агонизировал или уже был мёртв ещё один человек, только окончивший свою секретную работу, связанную с обороной страны.

Не нужно было обладать особым воображением для того, чтобы догадаться, что эти ступени приведут его к запертой двери на чердак, к той двери, ключ от которой был вставлен и повёрнут изнутри. Аввакуму было очень хорошо известно, что и сейчас он найдёт эту дверь запертой и через неё ему не удастся попасть в чердачное помещение, ибо ключ оставлен в замке, а для того, чтобы отпереть замок, в котором остался повёрнутый с другой стороны ключ, был необходим специальный инструмент и время. Поэтому он только хотел познакомиться с обстановкой, поговорить с предметами, выслушать, что они ему скажут. Если они слышали или видели что-то, они бы ему об этом рассказали или по меньшей мере намекнули — в этом он был уверен, потому что любил предметы и знал, что и они его любят. Он жил с ними в полном согласии, как опытный мастер со своим материалом, как, к примеру, сапожник с кожей, портной с материей и нитками.

Скудный свет старой электрической лампочки не шёл дальше площадки, и, поднимаясь на чердак, Аввакум был вынужден воспользоваться своим фонариком. Однако и при этом слабом освещении он тотчас же заметил следы, которые очень напоминали те, которые он открыл в пустой комнате второю этажа Эти такие же следы отпечатались различным образом— одни — передней частью подошвы, без каблука, другие — наоборот. Первые, естественно, были оставлены, когда некто поднимался по лестнице, вторые — когда он спускался. Чистых отпечатков не было — слишком мала была площадь, по которой ступали ноги, и потому следы полностью или отчасти покрывали друг друга. Но, несмотря на недостаточное освещение, Аввакум чувствовал схожесть этих следов со следами, оставленными в подсобном помещении. Пожалуй, и те и другие оставлены одними и теми же башмаками, одним и тем же человеком.

Держась, насколько это было возможно, ближе к стене, чтобы не смешивать свои следы с чужими, Аввакум поднялся по лестнице и остановился перед второй дверью на чердак. Она была тяжёлая, массивная, обитая по краям толстыми железными полосами. Её ручка кованого железа имитировала старинные средногорские дверные ручки — с плоским набалдашником на конце.

То ли он в этот миг забыл, что дверь заперта, то ли просто не устоял перед искушением дотронуться, хотя бы через платок, до столь самобытного предмета — он обожал все народное, любую форму, напоминавшую исчезнувший мир древней Копривштицы, — во всяком случае, Аввакум машинально, как бы прислушиваясь к чему-то, нажал плоский набалдашник. Быть может, ему захотелось услышать тот скрип, который он запомнил с детских лет. Кто знает!

Ручка и впрямь скрипнула глухо и как-то боязливо… и дверь сразу же приоткрылась. Отодвинулась сантиметра на два от косяка, вероятно, под влиянием собственной тяжести. В образовавшуюся щель выглянула холодная, непроницаемая, недружелюбная тьма.

Аввакум отдёрнул руку, словно эта тьма была готова зверем броситься на него, словно он прикоснулся к какому-то невидимому оголённому электропроводу.

Кто-то отпер уже после убийства дверь.

Кто-то в шапке-невидимке, ибо с того момента, когда они с полковником вбежали в этот дом, ни одно постороннее лицо, кроме свидетелей, не входило и не выходило. Ни фотографы, заснявшие следы, ни техники, установившие временное телеустройство, — никто из них и не думал подниматься сюда. Свидетели все время, пока длилось следствие, находились в холле. С ними неотлучно был офицер из группы капитана Петрова, который мог это подтвердить.

И все же кто-то отпер дверь.

Когда? Аввакум подобрал полы плаща и уселся на верхнюю ступеньку. Когда? Была лишь одна возможность — в тот промежуток времени, когда проводился допрос свидетелей. В это время техники и оба милиционера, как видно, курили в парадном холле перед лестницей. Полковник Манов установил над домом наблюдение, внешнее и внутреннее лишь когда с капитаном Петровым покинул кабинет. В этот-то промежуток времени, когда за чёрным ходом не наблюдали, человек в шапке-невидимке, улучив минуту, отпер чердачную дверь и по чёрной лестнице выбрался из дома.

Это единственное объяснение имело два неизвестных. Первое — кто этот человек в шапке-невидимке, кто этот невидимый? Второе — где он скрывался, когда происходил допрос на чердаке, пока продолжался осмотр всего третьего этажа и фотографировались следы в кабинете инженера? Люди капитана Петрова даже под кровати заглядывали… А чердачное помещение было обследовано метр за метром, шаг за шагом — ведь нужно было найти «исчезнувший» пистолет! Пистолет Владимира Владова!

В таком случае, где же он (черт возьми!) скрывался, этот невидимка? И кто он, этот невидимка? И какая связь между ним и обоими убийствами?

Аввакум нажал кнопку фонарика и взглянул на часы. Было уже около двух часов пополуночи.

УРАВНЕНИЕ

Его разбудило отвратительное дребезжание будильника. Щуря глаза, ещё барахтаясь в омуте сна, Аввакум протянул руку и дёрнул шёлковый шнур настольной лампы. Омут сделался прозрачно-зеленоватым — кое-где со спиралевидными лентами из серебра, словно под поверхностью течение лениво колыхало какие-то серебристые водоросли. Со дна всплывали и неслись вверх рои пузырьков, похожие на капельки ртути или, скорее, на крошечные воздушные шары, подобие тех синих и красных воздушных шаров, которые продаются у входа в парк. Ртуть ведь тяжёлая, смешно думать, что она может взлететь вверх, а вот воздушные шары — это дело другое. В сущности, и они не могли бы взлететь, так как их наполняют воздухом, хотя в своё время их наполняли водородом. Ему вспомнился один такой воздушный шар, наполненный водородом. Тогда он не знал, чем был наполнен этот шар, выпустил нитку, и шарик плавно понёсся у него над головой, точь-в-точь как те настоящие воздушные шары, аэростаты, на которых когда-то летали. Сначала это было забавно, но потом ему сделалось грустно — даже плакать захотелось. Как никак, это был его собственный шар, он только что держал его за нитку и мог бы ещё долго забавляться, но поди ж ты — шарик улетал, исчезал безнадёжно, оставив своего хозяина с пустыми руками. Впрочем, он тут же проглотил свои слезы, так как все равно не было никакой надежды на возвращение шара, это было вполне очевидно, хотя тогда, в то время, он ещё ничего не знал о свойствах водорода. Он чувствовал, что шар обратно не вернётся, и ему не оставалось ничего другого, как любоваться полётом шара в небе, он обязан был любоваться, чтобы окончательно не остаться в дураках и не чувствовать себя полностью ограбленным. И он бежал по лужайке, смеялся и смотрел, задрав голову, на небо, где шар, сделавшийся похожим на серебряную точку, лениво передвигался то туда, то сюда. Аввакум и теперь ещё помнил, как он тогда смеялся и вопил от восторга, хотя на сердце у него лежал камень.