Половину из требуемого он получил сразу, половину — в течение года. Легче де ла Валле не стало: хоть Западная армия и прослыла чудом, где платят — и вовремя! — жалованье, интенданты если и воруют, но мало и стыдливо, и не приходится закупать амуницию за свой счет, но тут же обнаружилось, сколь многих устраивали прежние порядки. Нет жалованья — значит, можно украсть, ограбить, отнять и чувствовать себя правым. Не хватает припасов — можно продать на сторону или своим же остатки, а крупу в котле заменить лебедой, все равно ведь разница уже незаметна.
Обиженных оказалось едва ли не вровень с довольными, но Марк равнялся только на мнение вторых, и пресловутое семейное упрямство де ла Валле победило, а служба в Западной армии стала считаться лучшим началом карьеры для юнца благородного семейства. Даже некоторые вильгельмиане, скрипя зубами, отдавали сюда своих сыновей. Многие вылетали прочь с треском или тихо, но многие и оставались. Сейчас те, с кем Марк начинал, в ком он опознал родственные души, уже служили на юге и востоке. На смену им пришли другие — и они тоже выполнили бы любой приказ своего генерала.
— К утру все армии выйдут сюда, к Рагоне. Они будут огорошены этим, и нападение их удивит. И если они к полудню все, все окажутся здесь в долине, наше дело — сделано. После этого нам не о чем беспокоиться. Этих армий больше не будет.
— Как? — настойчиво повторил Пьетро, потом уставился на приколотую к пурпуэну пышную белую розу. — Вот это нам поможет? Цветок?
Марк молча кивнул, глядя романцу в глаза. От розы исходило голубоватое сияние и тянуло холодом. Ди Кастильоне осторожно повел над ней ладонью, тряхнул головой.
— Это какой-то патриотический дьявол…
— Вы почти правы, Пьетро, — усмехнулся Марк. — И он на нашей стороне.
Может быть, стоило рассказать именно романцу о том, что на самом деле произошло несколько часов назад. Он бы понял, понял и гордился бы. Однажды его предки уже стояли на этой земле, историю их подвигов ди Кастильоне помнил наизусть. Но Марк поклялся хранить тайну. Ни о происхождении цветка, ни об остальном говорить нельзя. Да и как перескажешь ночной разговор? Слишком мало укладывалось в слова.
«Это — моя земля. Скоро она будет твоей…» — но дальше-то шел рассказ о рубежах и о том, что кто-то должен становиться землей, на которой живут люди. Как говорить об этом?
Пьетро улыбнулся привычной теплой улыбкой, откинул полог, пропуская генерала вперед. Де ла Валле вышел в рассветные алые сумерки, глубоко вздохнул.
Марку предстояло нанести этой земле жестокую рану. Видит Бог, не окажись он в безнадежном положении — не решился бы поступить так. Обратить плодородную землю в пустыню уже грех, но беда даже не в том. По ту сторону будут стоять люди, обычные живые люди, пусть они ошибаются, пусть несут на земли Аурелии разрушение и ненависть, но вильгельмиане верят в того же Бога, пьют вино и едят хлеб.
Дело не в них самих, а в том, что следует за ними по пятам. В крови невинных, которая прольется в землю и во тьме, что опустится следом.
И что подумают в Орлеане? Не приучит ли их случившееся ждать чуда вместо того, чтобы точить саблю и подковывать коня? Не покажется ли им, что всесожжение — лучший способ борьбы с врагом?
Никакого счастья полученная возможность остановить нашествие не принесла, только тоску и прорву опасений. Он знал, что поступает правильно, но предчувствовал и цену, которую придется заплатить. Не только ему, не только тем, кто погибнет в бою — всем. Даже тем, кого он спасет, оборвав с цветка первый лепесток.
Другого выхода нет, но этот тоже отвратителен.
— Сьер Дювивье, вам пора отправляться! — адъютант топтался у палатки, теребя в руках запечатанный пакет. Марк сунул ему еще и сумку с приказами канцлера. — Я хочу, чтоб через сутки вы уже были у д'Амбли!
Племянник канцлера обиженно хлопал глазами — ну как же, что-то затевается, а его генерал отправляет в тыл, с пакетом, который может отвезти любой вестовой. Марку очень хотелось надрать Ренье уши. Публично, чтобы обиделся и умчался галопом, не оглядываясь.
Дювивье почувствовал намерение и, надув губы, отправился к уже оседланному жеребцу. На прощание скорчил сердитую рожу, явно обещая пожаловаться на такое обращение дядюшке. Марк помахал ему рукой, от сердца отлегло: мальчишка уцелеет.
Труднее всего оказалось ждать. Смотреть из седла через зрительную трубу, как гибнут люди, как четыре ошалелые армии, вышедшие с рассветом невесть куда, слишком медленно, неохотно принимают навязанные им стычки. Следить за сумятицей во вражеском лагере. Надеяться на то, что хоть кто-то из своих уцелеет. Молчать в ответ на вопросы «зачем?», «для чего?», «на что вы надеетесь?!».
Потом настало время расстегнуть булавку и стиснуть в ладони колючий стебель. Шипы впились в ладонь. Белый лепесток полетел к земле, и когда он упал, над полем начали сгущаться гневные черные тучи.
Пламя хлестало с неба упругими ливневыми струями, алая волна накрыла поле от горизонта до горизонта. Люди кричали, умирая, падали на землю, превращались в черных скрюченных букашек. Вокруг Марка образовалось кольцо сухого, раскаленного воздуха, но его огонь щадил, и это казалось страшнее смерти. Генерал принужден был сидеть на коне, смотреть, слышать и ждать, что обрушенному им огненному дождю все же придет конец. Ждать и бояться, что не выдержит.
«Что будет на твоей земле — зависит от тебя…» — так чем же он стал, если позволил свершиться подобному?
Конь взбрыкнул, выкинув Марка из седла, умчался туда, в огонь, и тогда де ла Валле заплакал, сжимая в кулаке проклятый цветок, и рванул еще один лепесток, умоляя о том, чтобы все кончилось, и еще — о забвении.
И хлынул на землю, усмиряя пламя, дождь. Соленый кровавый дождь…
22 мая 1451 года, Орлеан, вечер
Племянник лицом и характером, к счастью, удался в отца, а не в мать. Сестра, как и сам Филипп д'Анже, рано обнаружила склонность к черной меланхолии, но, в отличие от него, не нашла себе занятия, способного держать меланхолию на расстоянии. А Ренье был круглолиц, круглоглаз и жизнерадостен за пятерых, так что рядом с матерью смотрелся совсем неплохо, а отдельно от нее — производил много лишнего шума, но это можно было терпеть. Сейчас юноша сидел смирно, на вопросы старался отвечать точно и четко, и это само по себе не говорило о произошедшем ничего хорошего.
— Повтори еще раз. Вы стали лагерем и ты…
Привычный список обязанностей по привычной же и до беспамятства отработанной процедуре. Канцлер выжимал племянника как губку уже второй раз, и теперь хотя бы знал, о чем спрашивать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
