Читаем без скачивания Силоам - Поль Гаден

Элен не опоздала на свидание. Симон видел, как она вышла, как и раньше, из маленького сквера Лувуа, чья калитка всегда сильно хлопала за нею. Значит, ничто не изменилось. Но в этот день у нее была холодная и притягивающая красота, поразившая его. Ее недалекость, ее равнодушие к литературе, ее звериная походка оказали на него неожиданное действие: он вдруг понял, что значит быть женщиной. Его обволокла, лишив возможности сопротивляться, эта неясная атмосфера, окружавшая девушку, — он почувствовал ее несколькими днями раньше, когда увидел Элен через стекло бара, и вид ее утвердил его в мысли, которую ему всегда внушали: что женщина — источник всякого греха, само его воплощение. С невероятным удовольствием, которого он ни в коей мере не ожидал, он прислушивался к шагам девушки, раздающимся рядом с его собственными на узком тротуаре улицы Ришелье; обняв ее за талию, он чувствовал, как вдоль его позвоночника пробегает волна от каждого ее шага. Он подумал, что мог бы долго бродить так рядом с ней, молча, как раньше, и вдруг испугался завершения этой прогулки. Однако девушка принялась расспрашивать его о жизни, работе, товарищах. В то время некоторые из них, перед заключительным рывком, отправились в деревню дать отдых мозгам, как бы набраться сил, проверить состояние мускулов и нервов; они испытывали необходимость погрузиться в речную воду, чтобы отмыться ото всех чернильных пятен, полученных за год. Так, Брюкерс и Минюсс уже уехали, один к Северу, другой к Югу. Между двумя этими возможными направлениями Симон вдруг обнаружил третье: Элен. Она была в хорошем настроении, приветлива, весела, и Симон говорил себе, что, в конечном счете, женское тело — не менее освежающая стихия для ума, чем речные воды округа Сен-и-Уаз, где в это время купался Брюкерс.

Они вышли на бульвары, где их хрупкая беседа на время разбилась о густой шум толпы, затем, по капризу прогулки, очутились возле Биржи, и, когда они проходили мимо маленького бара на углу площади, Симон не смог устоять перед удовольствием распахнуть его дверь перед Элен. Именно сделав этот жест, в лучах солнца, затопивших всю улицу, Симон впервые почувствовал слабую боль в боку. «Мне надо быть поосторожнее», — подумал он. Но, когда он поднимался по лестнице впереди Элен, это неприятное ощущение тотчас растворилось в чувстве бурной нежности.

Обстановка Симону нравилась: банкетки из зеленой кожи, черные столики с медными ножками, чистенькие, услужливые, почта хорошенькие официантки в зеленых юбках и белых фартуках, завязанных широким бантом на поясе. Но Элен уже повела атаку: она настаивала, чтобы Симон зашел к ней «отдохнуть» как-нибудь в воскресенье — все равно ведь он уже не сможет сделать ничего полезного, как она считала, — и Симон знал, что, ввязавшись в бой, с трудом сможет выйти из него победителем. Напрасно он вспоминал чувства, испытанные несколькими днями ранее на углу улицы Суффло, он видел в них лишь пустые «идеи»: возможно, он тоже был пленен атмосферой, вне которой мог рассуждать столь здраво. Внутри него шла серьезная борьба. Он на мгновение пожалел, что находится здесь не с Эльстером — человеком, от которого ему не приходилось ждать, да и желать, ничего, кроме беседы, его присутствия, как чего-то законченного, вне которого нечего искать. Но присутствие Элен было совсем другим. Оно было мягким, хрупким, его надо было вкушать иначе, чем через слова, и от этого жизнь вокруг становилась несовершенной; оно создавало поле беспокойства и желания, выставляя требование, которое, сколь мало бы о нем ни думали, оказывалось, тем не менее, почти тягостным. В присутствии Элен было тайное, невидимое содержание, оно несло удовлетворение, которое не исчерпывалось самим собой. Смутное волнение овладевало Симоном, но он сделал усилие, чтобы отбросить его.

— Ну нет, нет, это невозможно, — сказал он вдруг, помолчав.

Они сидели одни в маленьком зале, возвышавшемся над шумом площади, и через широкие окна с цветущими бегониями видели снующие автобусы и слышали рокот города, приближавшийся к своему апогею, который создавал для их беседы некий глухой аккомпанемент, прорезаемый пронзительными воплями.

— Невозможно, — повторил он более мягко.

— Хорошо, — сказала она, — но вы знаете, что через неделю я отправляюсь жить в Мери.

— В этом случае, — сказал он, — надеюсь, что вы найдете меня на вокзале, куда я доставлю себе удовольствие прийти попрощаться с вами.

— Поздравляю, — произнесла она насмешливо. — В общем, вы по-прежнему герой.

— Как видите… Рядом с вами это непросто.

Она слегка пожала плечами.

— Нет, нет, уверяю вас, — серьезно настаивал он. — В вас есть…

— Да?

Симон смотрел, как она рядом с ним пьет чай, грызя сахар острыми зубками, как она любила, укутывая жизнь в покров воздушных жестов, придававших ей некое обманчивое благородство, и тщетно повторял себе, что все это ложь, пытался представить себе Элен посреди ее компании праздных юнцов — это воспоминание более не возмущало его. Как, вот это и есть женщина? Ну да: вещь для удовольствий!.. Ничего таинственного!.. Поскольку она повторила вопрос, он ответил:

— В вас есть… что-то, что волнует меня… призыв… Раньше, когда я чувствовал это в женщине, я думал, что это исходит из ее души. Но нет…

Он не приучил ее к такой откровенности. Его удивляла собственная дерзость. Он позволил захватить себя немного горькому чувству, которое ему хотелось принимать за жестокую трезвость ума.

— Душа женщин, — сказал он, — это их тело. Именно через него они видят то, что мужчинам известно лишь через абстрактные слова: универсальность, бессмертие. Вы не принадлежите к другому полу, вы относитесь к другому виду… Что меня в тебе восхищает, — добавил он преувеличенно безразличным тоном, — так это то, что ты ничья. С тобой не возникает ощущения, будто прикасаешься к замкнутому миру, к границе. Ты ни для кого не ограничена. У тебя нет привязанностей. Ты не являешься пленницей ни одного мужчины. Любя тебя, я объединяюсь со всеми моими неведомыми братьями, я участвую в радости всех тех, кто любил тебя и еще полюбит, я вхожу в целое человечество…

— За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Элен. — Ты что, пьян? Ты говоришь так, будто у меня были сотни любовников!..

— Да-да, я знаю, у тебя было всего лишь два или три. Допустим, три-четыре… Но видишь ли, главное в том, — продолжил он крайне серьезно, — что у тебя может быть их больше. Главное в том, что рядом с тобой я могу мечтать. Понимаешь, я не ощущаю тебя моей; мы не связаны; и все очень просто… Ты простая женщина, да, вот что мне нравится…

Какими бы несдержанными ни показались ей его рассуждения, Элен все же наслаждалась ими. Симон не был похож на многих других, чьи желания были устремлены на то, чтобы приковать, привязать ее к себе; каждое его слово придавало ей больше независимости, и, чем свободнее она себя чувствовала, тем желаннее для нее становился Симон.

— Ты мне тоже очень нравишься, — сказала Элен.

— Простота, — сказал Симон, — это ничем не дорожить.

Она сидела напротив него, и он видел, как под тканью узкого костюма, пеленавшего ее, вырисовываются ее крутые упругие бедра.

— Нужно предаваться лишь тому, чем не слишком дорожишь, — добавил он еще. — Ты так не думаешь? Главное — ничто не делать своей собственностью. Вообще-то…

— Что?

Он подарил ей долгий поцелуй.

— Видишь ли, сейчас у меня можно отнять все, и я от этого не стану неполноценным.

— Это ты сегодня такой, — сказала Элен, — а завтра, послезавтра… Видала я тебя, когда ты серьезный; не самое веселое зрелище.

— Ты меня бодришь, — сказал Симон. — Каникулы проведу с тобой. Ты моя деревня… Разрешаешь?

Она рассмеялась, потом снова повторила:

— Ты мне нравишься… Тебе бы надо поехать на каникулы со мной.

— Это было бы неразумно, — сказал он, — но не невозможно.

— Ты мне хотя бы напишешь?

Он предложил ей сигарету, затем сказал:

— Я никогда не пишу, ты же знаешь.

Симон проснулся первый раз около полуночи, из-за страшного сна. Он сидел в экзаменационном зале за огромным унылым столом, с другого конца которого Элен важно спрашивала его о стихах малоизвестного поэта, Симонида из Аморгоса. Симон, прекрасно знавший эту тему, чувствовал, однако, что не может найти нужных слов и даже был готов трусливо намекнуть, что такого вопроса нет в программе, когда пробуждение спасло его от этого ужасного положения. Но этот сон открыл череду книжных воспоминаний, и он снова пережил один из тягостных часов, когда, в смятении полудремы, заставал Аякса в костюме библиотечного сторожа, бившим в барабан, объявляя о закрытии; или же входил в гостиную в компании прочих гостей и, узнав, что почтенная дама, сидящая подле камина, была никто иная, как кумская Сивилла, шел совершенно естественно приветствовать старуху, которую, как он припоминал, посещал более-менее часто… Затем он провалился, со всеми своими воспоминаниями, вопросами о греческой поэзии и анахроническими снами, в обитель, населенную исчезающими образами, похожую на ту, где Эней печально вопрошал тень своей погибшей возлюбленной.