Вим…
Надо же, запомнилось имя того, кто пробыл в академии неполный год…
Спустя несколько месяцев, повздорив в трапезной с одним из соседей по келье, Вим ночью вскрыл мальчишке горло украденным из кухни ножом.
Отец Бенедикт призвал его к себе на беседу, после которой Вима больше не видели, а сам ректор еще не один день ходил молчаливым и хмурым, взглядывая на своих воспитанников с еще большей болью, нежели прежде…
– Курт!
Оклик, прозвучавший чуть громче прочих голосов, донесся от лестничного проема; на спешащего к нему человека все обернулись с укором, и тот отозвался извиняющейся гримасой, долженствующей изображать смущение.
– Франк, – поприветствовал Курт в ответ, когда окликнувший приблизился, и бывший сокурсник кивнул куда-то за спину, на кого-то неведомого, оставшегося в недрах главного корпуса:
– Мне сказали – ты только приехал, и я так подумал, что ты сразу сюда. Не впустили?
– Я еще не просился, только пришел.
– Тебя впустят, – предрек Франк уверенно. – Кого-то из них, быть может, и через неделю, а ректорова любимчика наверняка сегодня. Похоже на воронье над трупом, – криво ухмыльнулся он, кивнув на собравшихся. – Только неясно, что за пожива это воронье ожидает.
Курт не ответил, исподволь бросив взгляд вокруг. Длиннополый фельдрок, прежде бывший лишь произвольно избранным по своей практичности одеянием, за последние годы стал фактически уставно утвержденной формой следователей Конгрегации, и сейчас те, кто, подобно ему самому, так же прямо с дороги поднялись к этой двери, и впрямь напоминали собравшуюся на пустыре стаю черных воронов.
– Не все собрались, – доверительно понизил голос Франк. – Ну, кто-то уже уехал – служба, мерзавка; кто-то подъедет, понятно, позже. А кого-то, быть может, и начальство не отпустило. Это до чего надо повернуться на службе, чтобы не дать подчиненному несколько дней попрощаться с духовником… Тебе-то, думаю, волю дали по первому слову?
– Я сейчас сам себе начальство, – передернул плечами Курт. – Там, куда меня отряжали последние пару лет, наших отделений не имеется, а при слове «Инквизиция» у обитателей случается нервный припадок. Курьер от академии меня вообще отыскал чудом.
– У этих парней нюх на места, которые никому не известны… Меня наш старик выпустил, надо отдать должное, стоило лишь заикнуться. Ведь духовники не каждый день умирают.
– Ты что – выпил? – потянув носом, уточнил Курт, и тот свел пальцы, изобразив нечто крошечное:
– Чуточку.
– И думаешь показаться отцу Бенедикту в таком виде?
– Уже показался, – покривился Франк. – Меня к нему допустили час назад.
– И как?
– Сказал, что ему любопытно знать, от избытка каких именно чувств я так набибендился. Если с горя, это вышибает из него слезу умиления, если на радостях, это «повод пересмотреть свой жизненный путь»… Отец Бенедикт в своем духе. Его ничто не проймет.
– Кроме смерти, – тихо докончил помощник, и Франк осекся, бросив угрюмый взгляд на Бруно.
– Да ты что, – выговорил он сухо и, помедлив, нахмурился еще больше. – Стой-ка, – проронил Франк напряженно. – А ведь я тебя помню. Ты же тот парень из Таннендорфа, который засунул вот его в горящий замок.
– Который меня из этого замка вытащил, – поправил Курт.
– Перед этим едва не отправив на тот свет. И что он тут делает?
– Желает, как и все, увидеться с духовником. За девять лет службы он к отцу Бенедикту уже как-то привык, знаешь ли.
– Службы? – с искренним изумлением переспросил Франк, весьма необходительно ткнув пальцем в помощника. – Этот?.. Врешь.
– Если помнишь, обвинения я с него снял, а больше предъявить ему было нечего. Вот уж несколько лет он помощник особо уполномоченного следователя первого ранга, действующий служитель Конгрегации, с Печатью и Знаком.
– Mirabilia opera tua, Domine[18], – с заметной растерянностью хмыкнул тот. – Нет, я слышал, что у Молота Ведьм на побегушках конгрегатский священник, но не думал, что все так запущенно… Ну, отцу Бенедикту видней. Если тебя таки пустят сегодня – на потом какие планы?
– Еще не знаю, – вздохнул Курт, тяжело привалившись к стене; ноги после седла ныли, и составлять какие-то проекты сейчас хотелось меньше всего. – Быть может, вернусь туда, где был. Или, как знать, погонят куда-нибудь еще. Или позволят остаться. На какое-то время.
– Значит, не по пути, – подытожил Франк. – Жаль. Ну, а мое время выходит, посему завтра я в любом случае выдвигаюсь обратно.
– Ты все так же в Штутгарте и все так же помощником?
– И не жалуюсь. Поначалу бывало порою обидно, что до следователя так и не дотянул, а потом… знаешь, помощником – оно неплохо. С меня не дерут семь шкур, не требуют невозможного, не орут за проваленные расследования, а главное – не валят на меня ответственность за других. Посему, если ты думал мне посочувствовать, прими мои искренние соболезнования в ответ… Ну, бывай, – несколько нетвердо сунув в его ладонь руку для пожатия, кивнул Франк. – Любопытно было увидеться спустя столько лет.
– И не говори, – уже вслед уходящему пробормотал Курт, и помощник вздохнул:
– И я его вспомнил. Совсем не изменился.
– В каком смысле?
– Ты за девять лет службы стал несносным и злобным мизантропом, а этот, похоже, на все превратности жизни плевал с кровли Штутгартского отделения. Хотя, быть может, дело все в том, что ты изначально был несносным и злобным мизантропом, с годами эти добродетели всего лишь усовершенствовав.
– Твоих терпимости и человеколюбия с лихвой хватает на двоих, – отозвался Курт рассеянно, сделав шаг вперед, когда дверь в комнату больного приоткрылась, выпустив в коридор понурого старика.
– Гессе, – констатировал старик, наткнувшись на него взглядом, и осторожно прикрыл створку за собою, подойдя к Курту ближе. – Вот и ты.
– «Вот и я»?
– Он ждет, – кивнув через плечо на дверь, пояснил лекарь академии. – Было велено направить тотчас же к нему, как только вы оба появитесь.
– К нему – обоих? – уточнил Бруно, и тот кивнул, с усилием потерев пальцами глаза:
– Обоих, посему, коли уж вы тут, идите… Только вот я вам, парни, что скажу. Если вы задержитесь у него дольше необходимого, если выведете его из равновесия, если утомите – клянусь, вырву кишки и размотаю по кухне для просушки. Этот даровитый юнец держит его в жизни исключительно чудом, и сам он сейчас в таком состоянии, что, того гляди, вот-вот сляжет тоже. Причем это не метафора.
– Знаю, – отозвался Курт. – Я его видел.
– Тогда должен понимать, насколько все нешуточно. Если сейчас отца Бенедикта придется снова откачивать, парень свалится, и уж тогда, случись что… Я ясно выразился?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
