месяцу на небе успели усидеть пару бочат хмельного. Отвада становился всё мрачнее, почти не ел, скрестил руки, упёр локти в стол, косил по сторонам, Косоворот — напротив, делался краснее, громче, развязнее, шире. В какое-то мгновение подозвал одного из молодых дружинных — оказался Слагай — что-то сказал, отпустил. Паренек убежал и скоро вернулся с чашей на подносе. Нёс осторожно, косил под ноги, не споткнуться бы, пыхтел от старания.
— Никто не скажет, что Косоворот не поднёс гостю почётной чаши! — едва не взревел хозяин, встав с места. — Уж не обессудь, Отвада, уважь! Прими!
— Да попомни, как обильно тебя приняли, — сверкая красным глазом, пробормотал Длинноус. Язык еле ворочался.
— Да про хлеб-соль добавить не забудь, — Головач перегнулся над столом, солово посмотрел вправо. — Земля наша щедра и благополучна.
— Слово! Слово князя, — загудели косоворотовские.
Отвада сидел, точно изваяние, и пока волна криков не сошла, не шевельнулся.
— Значит, слово хотите? — встал, обвёл палату колким взглядом, принял у Слагая чашу. — Будет вам слово.
Косоворот хлопнул себя по пузу, устроился поудобнее, приготовился слушать, Головач отчего-то за пустую миску ухватился, не иначе мёд подбирать из княжьих уст.
— Земля эта обильна и щедра, ровно добрая баба…
— Да! Да! Слава князю! — взревели за дружинным столом хозяина.
— Боярин ваш силён и бесстрашен, чисто кабан…
— Да! Да! Слава князю! Слава Косовороту!
— Столы от снеди ломятся, на бочатах обручи трещат, так браги много, и так она ядрёна…
— Слава князю!
— Браги!
— Лей!
— Пей!
— Давай!
— Через край льёшь, пентюх!
— Одного на столе не вижу. Ищу, ищу, никак не найду.
Косоворот на мгновение замер, потом поморщился, ровно в глаз мошка влетела, будто из чаши с добрейшей брагой вдруг сделал глоток кислятины. Непонимающе поднял глаза на Отваду. Впрочем, не он один. Через одного едоки переглядывались друг с другом. Палата стихла. Безрод усмехнулся в бороду. Будто на представление ряженых попал, только те на площади кривляются да рожи корчат за рублики, а тут тебе боярские хоромы и бесплатно. Вон сидят за противоположным столом, глаза круглые, ушам не верят, переглядываются: «Я один это слышал? Недоволен что ли? Может почудилось? Брага в князе буянит?»
— Тебе чего-то не хватило, дорогой гость?
— Есть у тебя в боярстве кое-что, чего даже у меня в Сторожище не подают. Есть, а на стол не кладёшь.
— Что? Ты только скажи!
Отвада окинул едальную быстрым взглядом, скосил глаза влево, коротко хмыкнул.
— Вели подать человечины в подливе из крови! Уж на это земля твоя обильна, как никакая другая.
«Один… два… три…» — глядя в стену поверх голов, Сивый считал про себя. Едва удержался от усмешки. Захотел бы научить Жарика читать по лицам, лучшей возможности не придумать. Двое прямо напротив не верят ушам, косят на собственные чаши, в себе сомневаются… Те трое, наоборот, валят всё на брагу в чаре князя, мол, допился Отвада… остальные пока просто в голове укладывают сказанное, только речи Отвады, ровно упрямый малец-переросток, укладываться не хотят, упираются, лезут прочь из тесной колыбели. Детина с расплющенным носом, едва брагой не поперхнулся, трое жевать перестали, да так и застыли — глаза стеклянные, рты набиты, рожи перекошены, с губ капает, утереться от удивления забыли.
— Да ты с языком рассорился! — Косоворот наконец пришёл в себя, заревел, потянулся было вставать, брюхом чуть стол не опрокинул — чаши и кувшины друг о друга загрохотали, брага по столу потекла, наземь слилась. Закапала. Кап-кап-кап… — Мелет что попало, тебя не слушается!
«Семь…» — Безрод мрачно кивнул и закрыл счёт. Пошла волна. Тутошние дружинные глазами засверкали, с мест повскакивали, кто-то в сердцах кулаками о стол заколотил, иные, залитые брагой до самых бровей, сослепу по поясам зашарили, где-то здесь должен висеть меч. Сивый усмехнулся, а нет мечей, голубцы, не ходят на пиры с мечами. Сам покрутил в пальцах едальный нож — ничего такой, тяжёлый, мясо режет хорошо, покачался на скамье — ничего такая, крепкая — и вдруг замер. В открытое окно влетел порыв холодного полуночного ветра, встрепал вихор.
— Меры, князь, не знаешь, — прошипел Головач, стукнул кулаком по столу, едва глиняную чару в осколки не разнёс, Длинноуса аж затрясло, лицо перекосило, даром что глазами и без того косит. — Оскорбить норовишь!
— А ну-ка закрыли рты!
Будто громыхнуло — рёв Отвады всех просто выморозил, кто как стоял, так и замер, даже рты забыли запереть.
— Сопли по лавкам подберите, потом учите князя жить! Доброй трети из вас я в отцы гожусь!
Дружинные мгновение назад в сердцах по столу стучали, вон, даже Головач кулаком о стол приложился, но под кулаком Отвады дубовый тёс аж загудел. Низко, гулко, стол даже подпрыгнул.
— Хорошенькое благополучие! Пахари на дыбах в крови захлёбываются, бегут на край света! Ты, с-собака, руки распускай, да знай меру!
— А ты меня не стыди! Я тебе самая ровня, а князем тебя мы выбрали! А как выбрали, так и обратно задвинем. Сгинешь в пыли да безвестности!
— Люди тебе не скотина, кровь пускать!
— Это мои пахари! Мои люди!
Косоворот уже давно выбрался из-за стола, Отвада и тутошний хозяин стояли друг против друга, и напряжение меж ними заквасилось такое, хоть ножами режь.
— Они свои собственные!
— Они мои до последней нитки! — Косоворот побагровел, бритая голова замалиновела, ровно обожжённая солнцем, пузан стучал себя кулаком в грудь, и попади такой удар в кого похлипче, унес бы к такой-то матери жалким и поломанным.
— Они свои собственные!
— Они! Продались! Мне! И они мои!
— Думаешь не знаю, как ты и твои дружки людей к земле прибиваете? — Отвада по очереди ткнул пальцем в Головача и Длинноуса. — В голодный год одалживаете зерна пахарям да чтобы вернули с прибытком, в другой голодный год требуете должок, и хоп, земля уже твоя! Хоп, и свободный человек уже твой должник! Хоп, и вся общинная земля уходит под тебя! Хоп, и целая община прибита к земле и вдохнуть без позволения не смеет! А я тебе напомню, что Правда наших богов рабство запрещает! Боги сотворили нас свободными! Сво-бод-ны-ми!
— На полудне, на востоке, на западе не дурнее нас люди с рабством живут!
— На тех землях люди с миру по нитке собирались. Все пришлые. Чужие друг другу и разные, грызлись и собачились. Вот и дособачились! А мы изначально на этой земле! Мы из тьмы вышли вместе! Мы — бояны! И вы, бояре — плоть от плоти тех пахарей!
— А что делать, если в урожайные годы зерно в рост прёт, как подорванное! А что делать, если от золота сундуки лопаются? — Косоворот копытом бил, чисто бешеный бык, разве что ноздри не раздувал, на губах пена запузырилась, ходил вдоль стола, ручищами потрясал. — Что купить? Ладьи? Полно! Ровно муравьи снуют туда-сюда. Товаров? Закрома не закрываются, запоры с мясом выкручивает! Даром раздавать голытьбе? Поить с золотых кубков, кормить с золотых блюд? А на-ка, выкуси!
Косоворот слепил кукиш, подскочил на шаг, сунул под нос Отваде. Тот нехорошо улыбнулся, облапил дулю, рванул боярина на себя. Вроде и здоров Косоворот, вроде пузат, ровно бочонок — на полбочонка могучее князя — а будто к коню привязали, а тот конь рванул со всей дури. Стюжень Безроду незаметно знак дал — смотри в оба, тот кивнул, шепнул Гремляшу, что рядом сидел: «Последние трое за столом — мои, если что. Себе тоже выбери, да парням передай по цепочке».
— И вы решили скупать всё вокруг, скоты?
— Мы, мы — соль этой земли! Мы умнее, сильнее, удачливее, и так хотят боги, в конце концов! Ты и сам не землёй живёшь. Сколько твоих ладей товары возят?
— Верно! И у меня ладьи мечутся меж берегами, как угорелые, в мои сундуки тоже золото сыплется полновесной рекой, но я не земли скупаю и не людей в рабство загоняю. Заставы поднимаю, корабли строю, крепости закладываю!
— Уйди с княжества, освободи место, — Косоворот зашипел Отваде прямо в лицо, — Я тоже в заставы вложусь.
— А пока так?
— А пока так. И когда-нибудь, тебе придётся сделать выбор. Или с голытьбой, или с боярством.
Косоворот отпрянул, шумно выдохнул, сделал дружинным знак и несколько десятков сторожевых псов, уже было вставших в стойку, расслабились, сели на места. Безрод готов был поклясться, что слышал скрип из-за стола напротив —
