И только после всего этого, он наконец смог добраться в пенаты родного Бюро, и вздохнув с облегчением, приступить к своим непосредственным обязанностям.
Хееку Барс, стражник…Для меня это никогда не казалось чем‑то сложным, а вот другие удивляются… Ну допустим южане‑то еще понятно, они народ… — порченный. В смысле привыкли там у себя в городах жить ничего не видя, но ведь и из наших многие только языками цокают — «Как ты хорошо Хееку следы видишь!». А чего их, спрашивается не видеть — вот же они, на земле! Вы же тоже, коли вам пальцем укажешь, видите, чего же спрашивается, раньше не замечали?
Ну да это в степи или горах. Там ведь каждая сломанная веточка, каждая примятая травинка, словно бы кричит тебе — «Тут вот олень шел, а тут — человек», а в городе… Гнилое все‑таки это место — город. Сколько уж лет и сам в городе живу, а все не перестаю удивляться как тут все неправильно. И люди и вещи тут… — словно бы мельчают. Вон, у нас в предгорьях, коли человека встретил, так это же целое событие! Ты с ним и поговоришь по душам, и новости узнаешь, в дом свой пригласишь, …а может и войну начнешь. Но все равно — человек — это очень много и важно! Да что человек — там каждую малую птаху в лицо и по голосу различать учишься, а в городе... А тут в городе — мимо тебя за день сотня человек пробежит, и вскоре ты с незнакомцами даже здороваться перестанешь, и внимание на них обращать.
А вещи? — Вот у нас в доме топор был. Так я ж про тот топор столько всего знал. И то что прадед мой его выменял на две медвежьи шкуры и бочонок меда. И что топор этот он родителям невесты, в числе других необходимых для женитьбы вещей показал, доказывая свою состоятельность как будущего мужа. И как потом дом для прабабки моей строил, и этим вот самым топором крышу рубил. И как дед потом, этим же вот топором, когда Хорьки из‑за хребта на наше селение набег устроили, двоих вражин зарубил. И как... Да много историй я знал об одном только этом топоре. Да и не только топоре — почитай у каждой миски в доме, своя история была. Каждая царапинка на ней свою тайну хранила, а вы говорите — «Как ты Хееку следы умудряешься видеть?». Коли с детства рос, понимая важность каждого скола на миске, каждой царапинки на топорище, или щербинки на лезвии ножа — следы‑то они что? — Следы они сами с тобой разговаривать начинают.
А в городе — пойдешь на базар, а там целый ряд лавок стоит с топорами, а мисок в кабаках по–пьяни бьют больше, чем у рода Барсов с изначальных времен было. Вот поэтому и мельчают там и люди и вещи, что много их, и оттого не ценится ничего.
…К чему это я все? — Да к тому что хреново в городе следопыту. Натоптанно–перетоптанно тут так, что глаза разбегаются — хоть на четвереньки вставай и ползи, носа от земли не отрывая. И то — бестолку, след тут долго не лежит, не успеешь оглянуться, а уж кто‑то сверху натоптал, да еще и не по одному разу, так что…
Ну да впрочем — приказ он и есть приказ. Так что взял я тот кисет с монетками, да и отправился по постоялым дворам шастать… Только потом сообразил, что зря я один на это дело отправился, надо было верблюда с собой взять. Животных‑то в городе все равно меньше чем людей. Так что если караван тот разыскивать, то уж лучше по верблюжачьим следам, а там уж можно и к людям присмотреться. Только вот когда я пеший заявляюсь, да начинаю возле стойл или кормушек вертеться... Народ‑то у нас в Дааре какой? Коли прижмет их, так все давай орать — «Стража, стража», а как отпустит слегка — они нашего брата–солдата первым вором и жуликом почитают… Не без основания, правду сказать — жизнь то такая, что иной раз чужой барашек, а то и девка пригожая, сами в руки идут. А подвластны мы только суду военному, так что коли сразу за руку не поймают, то хрен ты с нас потом за того барашка или девку спросишь. Тут главное наглеть не надо, потому как наглецами свои же и разберутся — нам с местными зазря ссориться тоже резонов нету.
Ну да ведь — одного барашка упрут, а народ переврет что целую отару украли да еще и пастухов с десяток вырезали, и пойдут байки по миру гулять. Вот и, когда я значит, к кормушкам или там стойлам подходил, за мной сразу с десяток глаз взглядами будто прилипали, а то и окрики начинались, дескать — «Шел бы ты, мил человек, подобру–поздорову, а то у меня верблюд такой кусачий, что намедни троих воров ножом зарезал». Мне‑то все эти окрики, ясное дело, что писк мышиный. Народ у нас в Дааре конечно горячий, но при свете дня стражника убивать не станет. Но десятник наш строго приказал искать по–тихому, внимания к себе не привлекать. А тут за тобой чуть ли не десяток глаз глядит, какое уж тут «по–тихому».
Так что прошлялся я почти целый день, ноги гудят, от пива в брюхе расстройство, а без всякой пользы. Ну, правда, с городом познакомился, к людям присмотрелся. — Дело полезное, не вызнав местности охоту начинать нельзя. Все бы ничего, да тут Рааст — дурилка отличиться сумел. А мне это, вроде как в укор.
Игорь Рожков, лейтенантУтром при свете дня сумел толком осмотреть трофеи. Мушкет оказался под стать тем, с которыми мы тренировались в Спецкомплексе. Только что сделан более грубо и… — тяжеловеснее, что ли. Тут, как бы все понятно. В том смысле, что хотя у нас и пытались делать вещи наиболее приближенные к этой реальности, а все‑таки сотни лет технологического отрыва просто так в унитаз не спустишь, потому, когда даже и старались делать похуже, а все равно получалось лучше, чем в этом времени. Тут вот, к примеру, мушкет — по сути своей бронзовая труба, прикрепленная к слегка обструганному деревянному брусу, приклад — как лопасть весла, и замок — крючок без особых технологических изысков. А то, что на оружие была намотана толстая перевитая серебряная проволока, делало вещицу еще более тяжеловесной и безвкусной, хотя наверняка бывший хозяин сего карамультука искренне полагал это признаком богатства и крутости. В общем — от всей этой конструкции разило чем‑то таким — дикарско–первобытным. Судя по тому что нам рассказывали об уровне технологий Земли-2, тут умели делать вещи уровня века так 18 нашей земли, и уже вовсю переходили на ударно–кремневые замки, а это, похоже, была поделка мастерской одного из отсталых народов, которых тут тоже хватало.
Перевязь с воткнутыми в нее газырями и пояс с кучей подвешенных сумочек и тесаком… Что тут сказать? — С кожей эти ребята явно работать умели, сделано очень даже на уровне, а тисненный на коже узор, вполне мог бы украсить и какой‑нибудь ультрамодный ремень современного мне щеголя. А вот газыри были деревянными, хотя и тоже — достаточно тонкой работы — стенка тонкая, крышка подогнана очень плотно. Внутри пенальчиков хранился запас пороха, как раз на один выстрел, насколько я помню наши упражнения в Спецкомплексе, пули и пыжи держались в отдельных сумках, один фитиль был намотан на приклад, и еще три хранились в отдельной сумке. Пулелейка, масленка, какой‑то непонятный крючок, возможно прочищать запальное отверстие — все хранится в кармашках на поясе. Надо отдать должное — при видимой примитивности оружия, вся оснастка была сделана продуманно и с любовью. Когда я надел сбрую на себя и немного потренировался — вскоре мог не глядя извлечь пулю, или рог для подсыпания пороха на полку, достать запасной фитиль или трут с кресалом.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
