Читаем без скачивания Экспедиция инженера Ларина - Михаил Белов

— О каком обществе вы ведёте речь, товарищ Щербань? — удивился Вершинин. — Но дело не только в этом. Как вы доказываете свои положения? «По-моему, совершенно ясно». И вы считаете, что это уже убедительно? А вот мне хочется спросить: почему это вам так ясно?

Новиков зевнул. Ну и сухарь этот Вершинин! Зачем осложнять жизнь?

— Конечно, ясно, как дважды два, — сказал он. — Без искусства можно прожить, а без хлеба, одежды, жилища — не проживёшь. И хватит об этом. У нас корабль, а не английский парламент.

Моряки зашумели.

— Товарищи, разбираем принципиальный вопрос, — сказал Вершинин. — Вы, Николай Петрович, прославляя человека дела, забываете о главном: а зачем нам «дело» и зачем, для чего нам нужны «люди дела». Разве «дело» — цель человеческих стремлений? Разве нашим идеалом является осмеянный ещё Горьким «один из королей республики», который делал деньги, чтобы делать ими ещё деньги? На нашем знамени ясно написано: целью развития является человек. А «дело» — лишь средство и условия для всестороннего развития и расцвета человеческой личности.

Философия была любимым коньком Вершинина. «Я, кажется, дал ему отповедь», — не без гордости подумал он и поправил мягкие волосы.

— Товарищи, вам всё ясно?

Опять поднялся Щербань.

— Не всё ясно, Вершинин, — насмешливо сказал он. — Я в философии не силён и спорить с вами не хочу. И мы с вами не на занятии кружка политграмоты. Ясно одно: нельзя представить себе нашу жизнь без машин. Скоро межпланетные ракеты проложат пути к новым мирам. Вы знаете, сколько уже есть добровольцев, желающих полететь на Луну? Двадцать тысяч! И пятым в списке — я. — Лёгкое движение прошло в рядах. Кто-то присвистнул. — Вы думаете, — всё так же насмешливо продолжал Щербань, — в полёт возьмут человека, то и дело восклицающего: «Ах, поэзия, ах, музыка!»? На Луну полетит человек, владеющий современной машиной. А что вы знаете о современной машине? Ничего!

— Не боги горшки лепят, — бросил реплику Соболев.

— Правильно, но…

Саша чувствовала, что Щербань неправ, но не знала, как это доказать. Топтать в грязь всё дорогое и святое. Какое кощунство!

— Вы флюс, Щербань, — не выдержал Соболев.

— Что? — качнулся вперёд Щербань.

— Я говорю, флюс вы, однобокий человек, — спокойно повторил Соболев.

— А вы кто? — презрительно спросил Щербань. — Вы никто. Наверное, тоже стишки пописываете, а?

— За нас не беспокойтесь. И машины будем знать, и стихи будем читать…

— И музыку любить! — воскликнула Саша.

Какая-то сила вдруг подняла её со стула. С пылающим лицом она подошла к пианино и взяла аккорд. Пальцы легко и быстро заскользили по клавишам, и Саша запела:

Я помню чудное мгновенье:Передо мной явилась ты,Как мимолётное веденье,Как гений чистой красоты…

Она смотрела прямо перед собой и чувствовала, как светлеет у неё на душе. Моряки, слушая её, чему-то улыбались. Может быть, перед ними мелькали далёкие воспоминания, чудилось сверкание огней, слышался чей-то зов, и сердца стремились в неведомую высь…

Саша оборвала музыку, выпрямилась и в упор посмотрела на Щербаня.

— И вы хотите лишить нас этого? — звонко крикнула она. — Не выйдет! Никогда, слышите, никогда человек не расстанется с музыкой. Она будет сопровождать его и в космосе, и в океанских глубинах, и в девственных лесах…

Моряки хлопали в ладоши, кричали «бис». Саша одной рукой оперлась о пианино и слегка кивала головой, как делала это, выступая на школьных вечерах. Шум утихал, снова всплывал с неожиданной силой. Вершинин попытался восстановить тишину, потом махнул рукой и стал ждать, когда уляжется возбуждение.

— Как же договоримся, всё-таки? — удалось ему наконец вставить слово.

— А чего договариваться? Соревноваться — и баста!

Данилов, как и все, с восхищением смотрел на Сашу. Ну и дивчина! Вот бы подружиться с ней! Но он не питал на этот счёт особых надежд. Куда ему, с рыжей шевелюрой, когда рядом с ней столько красивых парней! Ему даже жарко стало, и он заёрзал на стуле.

— Чего вертишься? — тихо спросил Соболев. — Высказаться хочешь? Данилов просит слова, — сказал он, обращаясь к Вершинину.

— А ты что, его адвокат? — усмехнулся Вершинин. — Говори, Данилов.

— Я н-не зн-наю, — заикаясь от смущения, начал Данилов. — Товарищ Щербань говорил, что на Луну инженеров будут брать. Заявление и я писал, на Луну или на Марс, всё равно. А вот машин не знаю. Люблю столярничать.

— Тоже мне, космонавт нашёлся! — процедил Новиков. — На Луне ещё лес не вырос для твоего топора и рубанка.

— А что — топор? Топор — он всегда нужен. И песня нужна, — огрызнулся Данилов и вдруг озорно улыбнулся: — Может, я хочу боцманом на лунном Московском море поплавать…

Каюта дрогнула от смеха. Только Вершинин хмурил белесые брови. Такой важный разговор начали, а свели к топору и песне.

Данилов чуть приподнял рыжую голову:

— И ещё, Новиков, мы тебе не позволим драться. И Соболеву не позволим…

Новиков резко поднялся:

— Ты, доносчик, забыл про уговор? Я тебя… Да ты знаешь, что с тобой будет…

Снова поднялся гвалт.

— Да тише вы! — кричал Вершинин. — Тише! Давайте по порядку…

Но Данилов побледнел и трясся, как в лихорадке.

— Врёшь, не доносчик я, не доносчик! — с обидой кричал он.

— Я хочу узнать, — вмешалась Поленова и посмотрела на Соболева, — правда это? Дрались с Новиковым?

— Ничего не правда, — отрывисто бросил Новиков. — Мы с этим делом сами разберёмся.

— Конечно, правда, — сказал Соболев. — Но я не жалею, что проучил Новикова…

Вершинин кое-как установил тишину.

— Товарищи, — сказал он. — Советские моряки славятся своей дружбой. Наш лозунг: один за всех, все за одного. Решим так: Соболев и Новиков подумают о своём поступке и извинятся друг перед другом. А Данилова зря ты обидел, Новиков. Проси прощения.

— И не подумаю!

— Как хочешь, — нахмурился Вершинин. — Только это не по-товарищески.

В кают-компании пили чай. Ларин прислушался к беседе капитана и боцмана на противоположном конце стола. Веригин рассказывал о Данилове. Тётя Паша бесшумно убирала посуду. Старший механик и радист играли в шахматы.

— Золотые руки у парня, — гудел боцман. — Отпусти его на палубу, Иван.

— Говоришь, золотые? А третий механик Щербань считает твоего Данилова балластом на судне, — сердито сказал Усков.

— А на кой леший мне твой Щербань! Наговорит он… Хлопец добрый.

— Мне не хлопцы — матросы нужны. А то, чуть штормом запахло, шестерых укачало, шлюпку сломали. Матросы… Знаете, — капитан отпил глоток чая, — недавно прочитал про танцульки какие-то особенные западные, про стиляг. Разве фельетонами это искоренишь? От безделья всё идёт. От лёгкой жизни за спиной папы и мамы. Излишне опекаем молодёжь, портим. Заметьте — сами портим. А потом фельетончики. Будто проблема заключается в узких брючках да клетчатых рубашках. Если бы только в этом, о ней не стоило бы говорить…