Гарри стоял перед домом Гёте, представлял себе, как в былые дни открывалась тяжелая дубовая дверь и из нее выходил вдохновенный юноша с гордо поднятой головой, в чертах лица которого было нечто от олимпийцев.
"Счастливец! - думал про него Гейне. - Его никто не принуждал идти путем, который был ему противен. Да это и понятно: он - сын франкистского патриция, а я..."
У Гейне не раз являлось желание побывать у Гете...
может быть, показать ему свои стихи. Но ведь Гёте уже давно жил в Веймаре, был министром герцога Веймарского. Что ему какой-то Гарри из Дюссельдорфа? И вместе с тем Гейне решил, что, как только представится возможность, он побывает у Гёте.
Чем больше Гарри жил во Франкфурте, тем тяжелее и ненавистнее для него становился спекулятивный и торгашеский дух этого города. Гейне шутил, что здесь все торговцы продают товары на десять процентов ниже фабричной цены и все же получают барыш. Так он высмеивал обман и изворотливость франкфуртского купечества.
Глядя на гордое здание знаменитой ратуши Ремер, Гарри говорил, что здесь "покупают германских императоров тоже на десять процентов ниже фабричной цены".
Наряду с кварталами нового города Гарри видел во Франкфурте и живой отголосок средневековья: жалкие, узкие улицы, населенные еврейской беднотой. Лишенная всяких гражданских прав, она была загнана за ворота гетто [Гетто - часть территории (например, городской квартал), отведенной для принудительного поселения жителей по признакам расовой или религиозной принадлежности.] и не могла жить в других кварталах Франкфурта.
Здесь Гарри увидел те грубые приемы национального угнетения, которых не знала его родная Рейнская область.
Во Франкфурте Гейне впервые увидел настоящего, живого писателя. Молодой литератор Людвиг Берне, который впоследствии стал одним из крупнейших публицистов Германии, начинал свою деятельность во Франкфурте-на-Майне как театральный критик. Когда Самсон Гейне привез сына во Франкфурт, он сказал Гарри, указывая на человека с энергичным лицом, одетого в черный блестящий сюртук:
- Вот доктор, который пишет против комедиантов.
Это и был Людвиг Берне. Гейне не удалось тогда познакомиться с ним. Юноша не мог и подумать, что через четверть века он напишет книгу о Берне, которая вызовет столько шума в Германии.
Отдельные яркие впечатления от франкфуртской жизни редко выпадали на долю Гарри. Дин проходили серо и однообразно.
Прошло два месяца со времени поступления Гейне в лавку торговца колониальных товаров, и терпение юноши иссякло. Неожиданно для самого себя и еще больше для родителей своенравный жрец Меркурия сложил в чемодан немногие свои пожитки и, купив самое дешевое место в почтовой карсте, отправился в Дюссельдорф. Для чего?
Он и сам не мог объяснить. Но вдруг им овладела такая неудержимая тоска но дому, по товарищам, по всему тому, что было связано с уютом и первыми радостями его беззаботного детства, представлявшегося ему теперь как сплошной калейдоскоп всегда ярких, веселых и страшных, влекущих своей новизной переживаний.
Родители Гейне были несколько обескуражены франкфуртскими неудачами сына. Однако они не отказались от своего решения сделать его купцом и лишь подумывали, что предпринять в дальнейшем.
Пока что Гарри был предоставлен самому себе. Почти целые дни он проводил в дюссельдорфской библиотеке.
Там любили этого развитого и остроумного юношу. Его допускали в "святая святых" библиотеки, и он с ловкостью корабельного юнги взбирался по высоким лестницам на самые верхние полки, где лежали совсем забытые книги. Там он отыскал брошюру Симона фон Гсльдерна, изданную в Лондоне. То было стихотворное сочинение, не очень вразумительное, того самого двоюродного дедушки "Восточника", своеобразную жизнь которого Гейне изучал на чердаке "Ноева ковчега". Оказалось, что двоюродный дедушка, как и его внук, писал стихи. "Я буду писать лучше, - самоуверенно подумал Гарри. - Нго стихи тепловатая водица, а в моих должна течь горячая кровь. Я буду стремиться к этому".
Пока Гарри просиживал долгие часы в библиотеке, совершал прогулки с друзьями, беседовал с сестрой Шарлоттой, своей любимицей, вспоминая их детские игры, Самсон Гейне неустанно думал о будущем сына. Наконец он решился написать письмо своему брату Соломону.
Пространно, без излишних жалоб, с чувством собственного достоинства, рассказывал он о неудачах старшего сына и обращался к брату с просьбой взять Гарри в Гамбург иод свое покровительство. Судьба Гарри решалась за его спиной. Он мало думал о Гамбурге и Соломоне Гейне, хотя его романтическая фантазия нередко рисовала образ Амалии, тронувшей его сердце во время краткой встречи с ней в Дюссельдорфе. Гарри смущенно рассказал друзьям, особенно Христиану Зете, о ней, восхищаясь ее красотой и "неповторимой женственностью". И, когда отец сказал Гарри, что его решено отправить в Гамбург на выучку к дяде, смешанные чувства овладели юношей. Он мог предвидеть, что ему не сладко будет жить там, под опекой грубоватого и капризного банкира, но его влекло к Амалии, и он хотел во что бы то ни стало покорить ее сердце. Узнав о предстоящем отъезде в Гамбург, Гарри написал стихотворное послание бывшему школьному товарищу Францу фон Цуккальмальо. Оно начиналось словами:
На север влечет меня золотая звезда;
Прощай, мой друг, вспомниаи обо мне ты всегда!
Золотая звезда, которая влекла Гарри на север, в Гамбург, была Амалия.
Весной 1816 года Гарри вноаь расстался с родным городом и отправился в Гамбург.
II
ЮНОШЕСКИЕ СТРАДАНИЯ
ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ
Рыжая Иозефа взяла большое румяное яблоко и протянула его Гарри. Он разломил яблоко пополам; оно оказалось червивым. Иозефа дотронулась пальцем до половинки, протянутой ей, и тотчас из яблока хлынула кровь. Затем это исчезло, и явился ректор Шальмейер с толстой книгой в кожаном переплете с золотыми застежками. Он открыл книгу и прочитал:
"Генрих Гейне, сегодня ты держишь экзамен на аттестат любви". Тут заиграла музыка, зазвучали далекие хоры.
Гарри глубоко вздохнул и проснулся. Он обвел глазами комнату, в которой находился, и увидел узкое окошко, прикрытое кисейной занавеской, часы с кукушкой на стене, столик с графином воды, узкую постель, на которой лежал.
Ему часто снились картины дюссельдорфской жизни, но всегда в фантастическом освещении, где переплетались правда и вымысел. С тех пор как Гарри жил в Гамбурге, такие сны назойливо повторялись. Они мучили его, но вместе с тем и вносили какое-то оживление в его однообразную, скучную жизнь. Каждый день ему приходилось ходить на службу в банкирскую контору дядя. Банкир восседал в роскошном кабинете с кожаной мебелью, а у дверей его кабинета толпились и шумели финансисты, купцы, владельцы мастерских и фабрик, маклеры. Гарри находился довольно далеко от кабинета, в котором свершались сложные дела и крупные обороты. Он сидел за высокой конторкой, заваленной бумагами, счетами, канцелярскими книгами. Ему поручали вести коммерческою переписку или делать выборки из текущих счетов. Гарри неохотно, спустя рукава выполнял эту работу. Дядя не раз бранил его и ставил ему в пример своих служащих, особенно старого бухгалтера Гирша. Этот сутулый человек, с маленькой седоватой бородкой и солидной лысиной, тоже ворчал па Гарри, но уже более добродушно, понимая, что, как-никак, Гарри племянник "великого Соломона". У Гирша была своя философия философия бедного и подневольного человека. Он рад был по любому поводу изложить свои правила угодничества и подобострастия. Эта философия совсем не подходила Гарри, но он не хотел вступать с Гиршсм в пререкания - ведь тот был единственным человеком в конторе, который не смотрел на Гарри свысока или с сожалением.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
