со всеми, она четко определила для себя круг тех, с кем поддерживала знакомство хотя бы на уровне обычных приветствий, и тех, кого она просто не замечала. А ее дочка, которая работала в салоне спа-услуг, не здоровалась ни с кем. С Варварой-Грозой и тетей Галей-французской «вдова Куркина» была, можно сказать, даже любезна. С мамой и мадам Свижской — здоровалась. Дору и «тетю Галю-черненькую» — обе работали укладчицами на кондитерской фабрике — «не видела в упор». А, встретившись с Джамилей, Оксаной и тетей Наташей, делала такой вид, будто встретилась с чем-то беспредельно возмутительным. Так вот, как-то на этой неделе я спешил и не придержал за собой входную дверь, которая захлопнулась перед ее носом. Варвара в это время стояла на площадке третьего этажа. И вот, когда я поднимался к себе, «вдова Куркина», обращаясь к ней, громко сказала: «Малолетка наглый! Ну ничего, останется без матери, и жизнь его поучит!» У меня после этих слов перехватило дыхание. Последнее, что я услышал, вваливаясь в переднюю, был бас Варвары: «Да заткнитесь, мать вашу!». С этой поры я стал прислушиваться к тому, что, как мне казалось, говорили обо мне и маме не только соседи, но и учителя в школе. Вообще, мне теперь казалось, что все об этом только и говорят. Проходил я как-то мимо нашей классной, Марии Планетовны… то есть Платоновны, которая с химичкой разговаривала и слышу: «Ну, это так обычно и бывает: хорошо-хорошо и вдруг…» Тут химичка видит меня, обрывает фразу на полуслове, а классная так сочувственно мне:
— Здравствуй, Никита, как там мама?
У меня во рту пересохло, и я едва выдавил из себя: «Спасибо, хорошо».
Она опять фальшиво так:
— Вот и прекрасно, а ты старайся, твои хорошие отметки для нее лучшее лекарство.
Историк записывал желающих участвовать в пешеходном квесте в Коломенском, я поднял руку, а он спрашивает:
— Ивлев, а у тебя же с мамой что-то серьезное, ты уверен, что тебя отпустят?
Зашел в класс, а там Ленка Савельева с Вощаковой секретничают. Слышу Ленка Ане говорит: «А ты не знаешь, он заразный? Я ужасно боюсь! Вчера он рюкзак мой таскал… И говорят, что мать его…» Увидела меня и потащила Вощакову в другой угол. Тут я не выдержал и сказал Ванде:
— Слушай, у девчонок что, нет других тем для разговора, кроме как обо мне?
— У каких девчонок? — изумилась она.
— Ну, хотя бы у Ленки с Аней. Стоят, обсуждают, я заразный или нет.
— Ты с дуба рухнул! Нужен ты им!
— Но я же своими ушами слыхал, как Савельева спросила: «А он заразный?». И ее прямо передернуло, когда она меня увидела. Мы же с ней лабораторку по химии делали, и я рюкзак ее переносил.
— Пуп мира! Ты что же думаешь, проблемы только у тебя? А у других нет? Если хочешь знать, у Савельевой щенок стригущим лишаем заболел, а Ленка боится, что и у нее волосы вылезут! Вот, блин, проговорилась! Из-за тебя, шизика!
— Сама ты…! — огрызнулся я, но дышать стало легче.
Я все время пытался набраться смелости и попросить маму рассказать, что за лечение у нее будет в больнице, от чего. И каждый раз не решался. Хотел определенности и одновременно боялся ее. А пока я пугался сам и пугал других своими подозрениями, Шишкарев пытался толкнуть приставку парням из одиннадцатого. За два дня торгов он снизил цену, а пацаны набавили, и приставка ушла к Витьке Мозговому. Мы собирались провести обмен на следующий день, но тут произошло странное событие.
Посылка из Новосибирска
Мы слушали с мамой передачу Юрия Лотмана о том, как люди обращаются друг к другу. Шел разговор о том, что один знатный вельможа разработал свою сложную систему обращений, в зависимости от того, насколько богат был его собеседник. Я хотел сказать маме, что у «вловы Куркиной» такая система тоже существует. Но увидев, что мама задремала, накрыл ее пледом и сделал звук потише. И в эту самую минуту раздался звонок в дверь. На пороге стоял мужик и держал перед собой картонный ящик. На улице лил дождь, но на нем не было ни куртки, ни плаща, туфли блестели и было понятно, что он приехал на машине.
— Добрый вечер, — сказал незнакомец. — Тут живет Ирина Ивановна Ивина?
Я подтвердил. Он вошел в переднюю и вопросительно посмотрел на меня:
— Позовешь?
— Она спит, — ответил я растерянно.
— Ладно, не будем ее тревожить. Я друг Алексея… Алексея Николаевича Градова. А ты Никита?
Я кивнул.
— Можно пройти на кухню?
Он осторожно поставил ящик на стол и сказал:
— Там внутри объяснение, что к чему. А это (он вынул пакет из внутреннего кармана) отдашь маме. Да, и вот моя визитка.
Он протянул мне карточку и шагнул за порог.
Человек этот, на мой взгляд, был больше похож на друга Родькиного отца-адвоката: костюм-тройка, рубашка с двойным воротником, оксфорды. Когда дверь за ним закрылась, я прочитал:
«Геннадий Ильич Бортников, супервайзер Транструбмаш… — и дальше весь алфавит. Не успел я дочитать, что написано на визитке, как из комнаты, кутаясь в платок, вышла мама,
— Кто-то приходил? Дора?
— Мужик какой-то. Вот посылку принес от твоего «соседа по парте».
Мама стала разглядывать коробку, на которой не оказалось никаких надписей.
— Да, — вспомнил я. — Он еще вот это передал.
И отдал маме пакет.
Мама открыла большой конверт, и брови ее высоко взлетели. Я заглянул из-за маминого плеча и увидел в пакете деньги и какую-то записку, написанную от руки. Мама вынула письмо, а пакет положила на стол. Она быстро пробежала глазами написанное и спросила меня удивленным голосом:
— Кит, ты что, писал Алексею?
— Я-а?! Нет, конечно! А что?
— Ну-ка, посмотрим, что в посылке.
* * *
Когда я на следующий день рассказывал Шишкареву об этом событии, он, как и мама, по-моему, не совсем поверил в то, что никакому Алексею Градову я не писал. Я даже разозлился. Хорошо еще, что Ванда была на моей стороне. Надо сказать, что из-за ее любопытства мне пришлось подробно описывать все, что было в посылке.
— Здоровая банка меда, компот какой-то из сушеных ягод и пакетики. На некоторых охотник с собакой нарисован. И конверт с баксами. Часть таких, как мы с Родькой меняли, когда ему отец сотню зеленых на Новый год подарил, и еще с какими-то другими портретами.
— Ну, и что сказала мама?
— Назвала его этим… как его… американским миллиардером…
— Биллом Гейтсом?
— Да нет. Другим… типа
