Предводитель отряда легко соскочил с седла, показывая перед передними санями свою молодецкую удаль, и протянул руку молодой женщине, ступившей из саней в снег.
– Пойдём, Прилюдушка… Нас здесь ждите! – добавил, обращаясь к сопровождающим их дружинникам.
– Княжич, а возьми-ка меня с собой… – не слишком просяще, и даже слегка требовательно, сказал человек из вторых саней.
Гостомысл, а это был именно он, обернулся в раздумье.
– С нами хочешь?..
– Я давно к нему хочу. Всё ноги не доносили. Раз уж поехал, было, конь споткнулся, захромал… Второй раз случай подвернулся, поехал, с дороги по делу вернули… И теперь не знаю уж, доберусь ли когда… – и он показал себе за спину, намекая на причину, по которой он неуверен в своём завтрашнем дне.
– Рачуйко, Светлан, отпустите его… Пусть с нами идёт… – распорядился Гостомысл, и два конных дружинника, постоянно едущие позади вторых саней, неохотно подняли опущенные в сторожевое положение копья.
– Княжич, – не слезая с коня, сказал сотник Бобрыня, – с ним бы стражу посылать след…
Пленник усмехнулся.
– Я могу слово положить, что не попытаюсь бежать, и не предприму ничего против княжича и его молодой жены, – молодой жене пленник, такой же молодой, даже слегка и с уважительной улыбкой поклонился.
– Ловкач какой, этот Вильчан… – хмыкнул Бобрыня. – Думаешь, поверить ему?
– Варягу, княже, верить… – сказал в сомнении и Рачуйко, молодой, и по-молодости безбородый ещё дружинник из-за саней с пленником, и пошевелил копьём, готовый снова опустить остриё. – Себе покой дороже…
– Мы ему верим… – за мужа неожиданно ответила Прилюда, и первой шагнула на узкую тропу, не сомневаясь, что ее мнение учтется.
– Верим… – с улыбкой подтвердил Гостомысл, взял с первых саней мешок, завязанный кожаным шнуром, и шагнул за молодой бойкой женой. И уже с тропы сделал знак пленнику, которого стражники так и звали Вильчаном, поскольку княжич никому не показал, что за человека они везут и зачем. Он даже пленнику не сказал, куда едут, и тот оставался пока в полной уверенности, что конечный пункт назначения маленького каравана – столица словен Славен, где за крепкими городскими стенами его, скорее всего, и будут держать. Почему будут держать там, непонятно, потому что никто не сказал ещё вслух, что он опознан.
Пленник легко вылез из саней, словно бы и мороз ему конечности не сковывал, и пошёл следом за княжичем, вежливо отставая на четыре шага. Маленькая кавалькада в подступающих сумерках быстро скрылась среди деревьев.
– Рачуйко, Светлан… – распорядился сотник Бобрыня, проводив княжича с женой и пленника взглядом. – По дороге, вперёд… Там под деревьями станьте, чтоб сверху не видно было… У скалы, знаете где… Вечер скоро… Мало ли, по сугробам бежать решит… Ежели что, слегка подколите под спину, пониже, но – слегка, чтоб ходить не разучился, и чтоб княжича с княжной не сердить…
Последнее добавление относилось к Светлану, угрюмому дружиннику с недобрым взглядом из-под косматых бровей. Сотник знал, кому и что говорить следует особо. Конные дружинники молча дернули поводья, и лошади быстро унесли их вперёд.
– Телепень… – послал сотник взглядом ещё одного дружинника. – Спешься, пойди за княжичем, но близко не подходи… Спросит что, сам, мол, хотел к старцу наведаться. Свое спросить, да не решился попроситься.
Высокий сильный вой на низковатой для его роста лошади легко соскочил на тропу, словно со ступеньки спустился, одним привычным движением поправил на себе всё оружие и доспех, и ходко двинулся кверху, широко расставляя длинные ноги. С такими ногами можно быстро любого догнать даже в самых высоких сугробах…
* * *
Внутри частокола располагалось небольшое и не создающее впечатления величия капище. И только у самого прохода внутрь ограды стояла тесная, кривоватая с одного угла, рубленная избушка, где и жил единственный постоянный житель здешних мест. Длинноусый и, как все славянские волхвы, безбородый[64] старец[65] Вандал в этот день зажёг в капи ще сразу три костра, переходил время от времени от одного деревянного идола к другому, и подкладывал в пламя небольшие сухие полешки. Старцем его называли не потому, что он был очень стар, просто всех отшельных волхвов, удаляющихся от людской суеты подальше, чтобы легче и чаще общаться с богами без помех, называли в народе старцами, так, скорее, уважительно именуя мудрость.
Уже загодя, зная, что к нему идут гости, то ли слыша их, то ли предчувствуя, Вандал вышел к проёму в частоколе, куда подводила путников поднимающаяся в гору тропа, чтобы встретить тех, кто нуждается в его совете и помощи, и остановился, прислонившись плечом к стене своей избушки. Прислонился не потому, что стоять ему было трудно, а только лишь по причине узости проложенной в снегу тропы, где двум людям разойтись проблематично.
Не нуждающиеся в советном слове или в помощи, сюда обычно не приходили. Это в больших городских и общинных капищах, в храмах – там появляются и просто любопытные. Сюда же путь слишком долог и опасен, и из-за праздного любопытства преодолевать его никто не будет, а особенно во время военное. И именно потому Вандал удалился в такую даль. Тем не менее, пришедших, нарушивших его уединение, всегда встречал без недовольства и со смирением. Внешне он не выглядел ни суровым, ни добродушным, ни равнодушным. Вандал всегда был спокоен и уверен в том, что знает всё, что ему хочется знать. Но говорил людям, к нему приходящим, только то, что находил нужным сказать, и не более. И это его спокойствие переселялось в людей, давало им уверенность, что волхв всегда говорит правду.
Гости поднялись к частоколу.
Вандал посмотрел сначала на идущую первой Прилюду, потом на Гостомысла, поддерживающего Прилюду под локоть, и отставшего на полшага, потому что узкая тропинка не позволяла идти рядом, потом взгляд волхва перешёл на Войномира, и, не больше чем не секунду, на лицо старца набежала хмурь. И вдруг он быстро глянул на небо, на облака, словно что-то там увидел, и заговорил. Голос его был одновременно высок и тих, и при этом странно нетороплив:
– Я ждал тебя, Гостомысл, вместе с молодой женой ещё несколько дней назад. Почему ты тогда отложил поездку в Славен?
И первым прошёл внутрь капища, где разговаривать удобнее, чем в проходе.
У Прилюды глаза от вопроса округлились.
– Боги всё сообщают Вандалу? – спросила она, слышавшая много историй о всезнающем волхве, наивно и с удивлением.
– Нет, просто у меня был проездом дружинник из вашей крепости, которому я дал трав от грудного стеснения. Он и сказал, когда Гостомысл собирается ехать, и сообщил, что он намеревается ко мне непременно заехать, – волхв, отвечая, даже не усмехнулся наивности княжны. – Но сегодня боги сказали мне правду, и я зажёг три костра – для каждого по его надобности. Так почему ж вы задержались?
– Отец чувствовал себя плохо, – чуть-чуть оглянувшись через плечо на подходящего Войномира, тихо ответил княжич. – Его сильно беспокоит осенняя рана. Кость плохо срослась. Ходить больно… Ночами не спит…
Волхв согласно закивал в такт словам, и тоже ещё раз глянул за плечо Гостомысла.
– Я так и думал, я так и думал… Рана у него нехорошая… А это значит, что тебе след торопиться с этой большой поездкой… Очень торопись… Нигде не задерживайся… Успеть надо… Ты, надеюсь, хорошо попрощался с отцом?
Гостомысл плечами повёл, хотя сам вопрос ему не понравился, словно что-то таил в себе, некую непонятную угрозу.
– Обычно… Он проводил меня до ворот, и мы поехали…
Вандал опять слегка покивал головой, глядя не на княжича с княжной, а словно сквозь них слегка рассеянно, и будто бы видел перед собой картину прощания.
– Тогда, тем более, тем более след торопиться… Будь готов к тому, чтобы проститься с ним… Перун любит сильных людей и долго ему покровительствовал, но у Перуна много разных забот, и он не всегда досматривает за всеми. Особенно, если люди не напоминают ему о себе. Перун отвлечётся, глядишь, Мара рядом оказалась… Будь готов… Уже скоро…
– Отец так плох? – в вопросе не было ни недоверия, ни беспокойства. Это был просто разговор, который потом предстоит обдумать.
Старец голос понизил до шёпота.
– Плох… Он сам ещё не знает этого… Но у него горячка в крови, и её вывести нельзя. Поздно уже выводить, когда Мара печать наложила… И ты должен успеть вернуться и проститься, иначе всех словен ждёт неведомо что… Может быть, и беда, да, беда… – впечатление складывалось такое, словно Вандал прислушивается к какому-то внутри у него звучащему голосу, и передаёт, что услышит.
– Беда? – словно не понял Гостомысл, о чём говорит Вандал.
Старец жестом остановил Войномира, желавшего подойти ближе, а сам взял под руку княжича, и отвёл в сторону. Прилюде идти за ними не запретил.
