Приоткрыв неуклюжий полог, я выбрался наружу, подмигнул часовому «пройдусь, мол». Тот вяло махнул рукой и отвернулся – его тоже клонило в сон. Почва мягко пружинила под ногами, словно усыпанная опилками арена цирка, заштатного цирка в склочном и шумном Бердичеве. С улыбкой вспоминался теперь неуклюжий конферанс, глупая маска рыжего клоуна. Я провел там четыре месяца, прячась от гнева отца, пока первый мой рассказ не вышел в киевском журнале.
Шагалось легко – после дней заточения в звездолете тело требовало движения. Сами собой в голове складывались упругие строчки заметки, «Нива» ждала сотню строк ежедневного репортажа. За освещенным квадратом лагеря царила красноватая, неизвестная темнота. Я бросился в неё, как мальчишкой наугад бросался в зеленый сумрак дачного леса. Только сейчас во всей полноте пришло – долетели, это чужая планета. Сухой и мерзлый воздух Марса пьянил меня одуванчиковым вином юности, тонкий запах цветов был немыслимым в этой стыли. Откуда он взялся? Электрический фонарь осветил укрытую от ветра ложбинку, и я увидел паучьи спины объятых морозом кустов, ледяные, пронзительно-синие лепестки, хрупкие бутоны, крохотные побеги. От прикосновений они падали и разбивались с ясным хрустальным звоном. Я застыл, завороженный. Тут же желтокрылая бабочка с серебристыми лентами на распахнутых больших крыльях доверчиво села ко мне на грудь, прижалась, словно дитя, ища тепла. Тонкие усики шевелились, тельце вздрагивало, и от этих касаний моя душа рассыпалась серебряной пылью, чтобы родиться заново. Я почувствовал, что дыхание иной планеты пропитывает мне легкие, растворяется в быстрой крови, заставляя её течь медленнее. Марс пришел ко мне во всеоружии.
Пестрой лентой промелькнула в воспаленном мозгу череда картин – амфитеатры, развалины, бесчисленные стада на пышных лугах, разукрашенные улицы городов, нищета рабочих кварталов, обезлюдевшие башни, полные древних сокровищ, разноцветные гейзеры, лабиринты пещер, огромные пауки и летающие корабли. Лицо женщины, тоскующее и страстное, явилось передо мной, нежный голос позвал: «Сын Неба…» Ожидание завершилось, пути скрещены – так казацкая сабля, искря, бьётся о польское, окровавленное железо. Я готов был снова подняться к звездам, лишь бы услышать волшебный голос ещё раз, но текучая песня ветра успокоила сердце, утолила печаль. Красные волны подхватили меня и понесли в теплый край, полный la maladie… Голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса! Покажи мне лице твое, дай мне услышать голос твой, потому что голос твой сладок и лице твое приятно.
– Вашь-бродь! Проснитесь, вашь-бродь, замерзнете! Ишь, окоченели совсем! Вставайте!
Грубый, резкий, как скрип несмазанного колеса, бас казака Небейбатько пробудил меня от мечтаний. Опираясь на мощное плечо казака, я кое-как дотащился до медсанбата, где доктор Леонтьев, бранясь, обработал мне отмороженные щеки и пальцы ног.
На третий день к нам пришли марсиане.
Игра
Взрослые жители красных пустынь и низкорослых, щуплых, как местечковые старики, городов до изумления походят на землян. Те же суетливые взгляды и прозрачные от счастья улыбки видны на лицах матерей, так же стеснительно шелестят мимо молодые девицы, так же хмуро, с затаенной угрозой ворчат обделенные судьбой нищие, так же осторожно обходят пришельцев смирные остроносые мужчины. Кто-то смотрит на нас с восхищением, кто-то со страхом, кто-то с надеждой, большинство прячет глаза и улыбается механически, как китайцы. Они боятся нас, мы опасаемся их. Странный язык их, то гибкий и плавный, то шипящий и цокающий, дается немногим, зато мгновенно – через день-два занятий с помощью переговорных шаров наши полиглоты заговорили не хуже аборигенов. Я запомнил лишь несколько слов. «Тума» – так они называют свою планету, «эллио» – приветствие, марсианское «шалом», «хаши» – это мохнатые неуклюжие звери вроде наших коров, «улла» – музыкальный инструмент, помесь дудки и саза, с четырьмя длинными струнами.
Первый город, который открыл перед нами ворота, очень красив, хотя и малолюден. Много пустых домов, слепо глядящих раскрытыми окнами, запертых лавочек, заросших, запущенных скверов. На главной улице магазины с сияющими витринами, в них – модные платья, деликатесы, мебель. Подле большого, шикарного ресторана – площадь с музыкальным фонтаном, где танцуют по вечерам. В переулках маленькие кафе, в которых подают удивительно вкусные ледяные паштеты, бутерброды на длинных шпажках и ароматное, горячее питье. Юноши носят широкие брюки и короткие пышные курточки, зрелые мужчины – большие халаты вроде таджикских, бреют голову и лицо. Дамы одеты в длинные, легкие, расширяющиеся книзу, закрытые одеяния, молодые девицы надевают черное и лиловое, женщины постарше – яркие, светлые наряды. Есть общественный транспорт, театр, подобие кафешантана и опиекурильня. Даже бедно одетые марсиане церемонны и вежливы друг с другом. Мы четвертый день в Миалоре, и я ни разу не видал ссоры или драки на улицах.
То, что это не люди, понимаешь, только глядя на детей марсиан. Их мало – один, два, редко трое в семье. Синекожие, прозрачно-худые младенцы не гулят, не хохочут и даже не плачут – ощупывают паучьими пальчиками всё вокруг, всматриваются в предметы тёмными и пронзительными византийскими глазами и молчат, словно призраки. У малышей постарше нет привычки носиться, грохотать и шуметь, распевать глупые песенки и беззаботно болтать друг с дружкой. Их развлечения сродни монотонным утехам душевнобольных – разноцветными мелками рисовать на гладком камне картины, чтобы тут же стереть их особой тряпочкой, поочередно катать по земле звенящие пестрые шары, сплетать пальцы в немыслимых для человечьих суставов формах, повторять на разные голоса одни и те же слова. Их движения неприятны для взгляда, то замедленные, то молниеносно резкие, полные механической грации – и ни единого лишнего. Эти дети похожи на волынских замоленных цадиков – та же скорбная мудрость плещется в змеиных зрачках, то же ласковое безумие приподнимает уголки губ.
…Я бродил по городу в поисках новой темы. Прямые улицы вели меня с легкостью петербургских просторных линий. Обложенные расписной плиткой дома незаметно редели, высоко в облаках пролетали с торжественной важностью марсианские летучие корабли и крылатые «седла», из окон временами тянуло по-восточному пахучей, наверняка острой и сладковатой на вкус снедью. Гребнистые ящерицы шныряли по подворотням, жались к домам, шипели друг на друга наподобие наших уличных кошек. На голых ветках сочно-розовых кустов, несмотря на ощутимый холод, уже набухали почки, кое-где во дворах щетинились пустынные кактусы, между которыми хозяйки победнее протягивали веревки, чтобы сушить белье. Заглянув в случайную подворотню, я увидал запущенный сквер, почти иссякший фонтан в бассейне-чаше с широкими узорчатыми краями. На бортике спиной ко мне играли дети – двойняшки лет восьми-девяти, длинноволосые, голенастые. Они двигали по желтоватому отполированному до молочного блеска мрамору какую-то маленькую игрушку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
