Двое. Лежат на полпути от стана темных к нашему. Лежат, раскинув руки. Этим Безрод не дал даже мечи обнажить, – прирезал, ровно свиней. Проходя мимо, даже не оглянулся, а меня повело, точно соломенное пугало, и едва не швырнуло на трупы. О боги, как же мне хотелось искупаться! И как же отвратно было Сивому, обляпанному подсыхающей кровью с пяток до макушки!
Четверо. Лежат в сотне шагов от нашего стана. Честно сказать, и сама не знала, как далеко еще идти. Муженек подсказал, – дескать, шагов через сто дойдем. С этими тоже не рассусоливался. Трое лежат на тропе, а четвертый в стороне, под осиной, прислоненный к дереву спиной, не сказать вернее – пригвожденный ножом. Наверное, был еще жив, когда Безрод положил к стволу, что-то говорил перед смертью. И порешил его Сивый быстро, когда вызнал все, что хотел. А что вызнал-то?
– Что вызнал? Чего хотели?
Разве говорят с человеком, спасшим тебя от страшной гибели, таким голосом, что прорезался вдруг у меня? Такими голосами купцы друг с друга долги взыскивают. Безрод покосился на меня и ухмыльнулся:
– По твою душу пожаловали. Очень ты кому-то приглянулась. Не пожалел на тебя ни золота, ни людей.
– Кому? Зачем?
Сивый перестал ухмыляться, помрачнел, отпустил взгляд в дальние дали и отвернулся.
Глупость ляпнула. Ясно, зачем понадобилась. Уж конечно не сказки сказывать. Только вот кому? И ведь молчит Сивый, чисто каменный истукан. И так он мне кого-то напомнил, что перед глазами задвоилось. Вот-вот расплывутся очертания Безрода, и сквозь них проступит кто-то очень похожий. Эти глаза… Я уже где-то видела эти глаза, только не могу вспомнить, где именно. Вспоминаю, вспоминаю, а у самой в душе ужас поднимается. Знать, недоброй была наша встреча! Еще не вспомнила, но уже дрожь колотит.
Вот уж не знала, что в Гарьке с Тычком сокрыто столько тепла! Стоило выйти на поляну, как подскочили оба – коровушка едва с ног не снесла, уложила на волчью шкуру, а Тычок возле костерка завозился. От жареного перепела на весь лес пошел дивный запах, едва памяти не лишилась, – так пустой живот свело.
Безрод присел возле меня и, не мигая, уставился прямо в глаза. Не знала, что сказать, куда спрятаться, и брякнула первое, что на ум пришло.
– Помылся бы. Кровищей так и прет!
Сивый пропустил мимо ушей насчет крови.
– Броню и рубаху долой.
– Нет! – зло прокричала я.
– Броню и рубаху долой. – Безрод не шутил. Его голос резал слух, как холодное лезвие.
– Нет!
Сивый ухмыльнулся, потянулся к броне, дабы совлечь с меня через голову, но я, дура, изо всех сил врезала муженьку по зубам. Хорошо попала! Впрочем, он даже не подумал увернуться. Что ему, положившему одиннадцать человек как одного, бегать от меня, полуживой от усталости? Зубов не выбила, но губы раскровенила знатно! Постылый мог навалиться, да лишить памяти одним ударом, но не стал. Усмехнулся, встал с колен, развернулся и прочь зашагал. А я мало не завыла. Ну, что плохого сделал бы мне Сивый? Осмотрел бы всю, ранена или нет, и только! Лишь доброе от него знала, – ну, что же неймется мне? А просто сама себя боялась. Всего несколько месяцев назад потеряла милого друга, и разве я свиристелка легкодумная, которой время не время, и человек не в память? Разве мой Грюй не стоит памяти временем? Разве я сама буду стоить хоть самого распоследнего раба, когда даже собственные чувства мне не в ценность?
Ой, как же все по уму-разуму сделал беспояс! И свое взял, и меня не обидел. Долго бы я лежала без сна, вымотанная до последнего предела? Ясное дело, недолго! Провалилась в забытье почти сразу же. Сквозь глубокий сон чувствовала, как чьи-то руки осторожно снимают с меня кольчугу, задирают рубаху, ощупывают всю, и особенно придирчиво живот. Я знала, кто меня осматривает, хотела ударить по рукам, отпихнуть, но не смогла проснуться. Не хватило сил. Так благополучно целый день и проспала. И только к вечеру словно выпихнуло из дремы, как будто из воды поднялась на поверхность. Смеркалось. От костра так аппетитно тянуло жареным мясом, что я залязгала челюстями, ровно волчица после голодной зимы. А недалеко и впрямь, как будто волчий вой слышался, не иначе, вокруг трупов собрались. Я уже проснулась, лежала с закрытыми глазами, вдыхала запах мяса и слушала.
– …А хотели чего? – наверное, в сотый раз вопрошал Тычок.
Молчание. Только костер веселей затрещал. Дрова кто-то разворошил.
– Верне мужа хотели поменять. – Безрод мало не смеялся. Я это чувствовала.
– А ты?
– Подумал, жалко парня. Намается. И не отдал.
Гарька загоготала. Поди, волки в той стороне шарахнулись от такого гогота.
– Все шуточки тебе! А я серьезно спрашиваю. Кто такие, кто послал, и откуда?
Я затаила дыхание.
– Темные сами не знали. – Сивый неохотно начал говорить. И каждое слово Тычок выуживал, ровно клещами: – Ну? Ну?
– Золота отвалил, не чинясь. Показал Верну на пристани. Приказал живой доставить.
– Ну? А как сам прознал, что за нами идут?
Безрод усмехнулся.
– Седмицу назад потеряли осторожность. Зверье распугали.
– Ну?
– Таиться перестали. Подходили все ближе и ближе. Готовились напасть. И ко всему я вытащил золото на белый свет. Не могли не заметить.
– Ну?
– Нынче ночью хотели. – Сивый усмехнулся. – Да мы опередили.
Я как будто сквозь сомкнутые веки чувствовала колючий взгляд, полный холодной ухмылки.
Да, мы опередили. Так муха говорила волу: «Мы пахали!» Видел, что ухожу на верную погибель, а не остановил! Тычок словно мои мысли услыхал.
– Чего же одну отпустил? Поди, все ночью видел? Видел, что уходит?
– Видел. – Сивый поворошил угли. – Только не сделали бы ей худо. Живой нужна была.
– Тебе-то почем знать?
– Ужом в ночи к их стану прополз. Все выведал. Ни одна тварь и ухом не прянула. Уже седмицу слушаю, о чем говорят.
Кушай, дорогая, не обляпайся! Выходит, Безрод едва не лучше самих темных знал, что они собирались делать и когда? Знал и то, в живых и невредимых меня все равно оставят, как бы ни были злы? А когда темные совсем расслабились и обнаглели, стали шастать по лесу, ровно по наезженному тракту, и выглядывать под кустами чужое золото, взял да и порешил всех, что после меня остались. Мне казалось, будто я хоть немного понимаю в этой жизни. Не-а, ничего не понимала. Дура дурой.
Наверное, Безрод крался за мной по ночному лесу и посмеивался в бороду. Но мне не было за себя стыдно, – даже Ратнику не в чем упрекнуть. Положа руку на сердце – если бы хотели убить, я не выстояла бы, даже один на один, темные оказались очень сильны. И уж конечно, Сивый видел все: как распяли меня вокруг дерева, как бежала сквозь чащобу, не разбирая дороги. Но, как бы ни сверкали мои пятки, я облегчила муженьку ратные труды на три меча. Могла бы за многое попенять Сивому, однако за холодную кровь и ясную голову давешней ночью с моего языка не слетело бы ни звука. Будь я на месте Сивого, а на моем месте кто-то из близких, очертя голову ринулась бы в драку. А Безрод, невидимый во тьме, стоял за спиной и ждал. Сейчас встану и спрошу, чего ждал, почему плечо не подставил? Ведь едва от ужаса не померла! А, впрочем, не спрошу. Пусть не думает, будто за жизнь цепляюсь, как утопающий за соломинку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
