по мишеням лупить, и совсем другое — действовать как один кулак, слаженно, ну, почти как в настоящем бою.
Я разбил полк на две неравные кучи. Две роты, которых я особо усердно гонял последнюю неделю, должны были держать оборону в нашем, на скорую руку вырытом, «укрепрайоне». А третья рота, под началом одного батуринского капитана, такого бравого вояки старой закалки (он меня до жути бесил своей надменностью), должна была их атаковать — по всей науке, как их там муштровали, в линию. Позырить на это «сражение» я позвал самого полковника Батурина со всем его офицерьем. Мне ж важно было не фокусы им показать, а всю систему — доказать, что моя эта «окопная наука» вполне себе рабочая штука.
Утречко выдалось — солнце шпарит. Наше «поле боя» выглядело прям благодать, а не окопы. Мои «окопники» уже по позициям разбрелись — кто в ячейках засел, кто с гранатами наизготовку (гранатометчики — это я их так, для форсу, называл, кидали-то руками, зато с умом). У каждого — запас «красящих» патронов и по паре учебных гранат. Пушек у нас пока не было, чисто пехотный «спектакль».
Атакующие выстроились в чистом поле, шагах в трехстах. Красиво, черти, стояли: шеренги ровненькие, фузеи на изготовку, офицеры по бокам, знамя полощется. Классика жанра. Их капитан, такой бравый, усатый, что-то зычно гаркнул, барабаны — трам-тарарам! — и рота, как на смотре, потопала вперед.
Я стоял на пригорке, рядом с Батуриным и его офицерами. Морды у них были все такие же кислые, а кое-кто и вовсе лыбился. Ну-ну, посмотрим, кто последний будет ржать.
— Огонь! — донеслось до моих ребят.
И тут же из наших окопов бабахнул дружный и не сразу не слаженный, залп. Белые и черные кляксы от моих учебных «маслин» полетели в наступающих. Вижу, несколько солдат в той роте дернулись, а на мундирах первые «боевые» отметины.
— Живо перезаряжай! Целься в командиров! — ору я своим, пытаясь перекричать пальбу.
Атакующие, тем временем, прут, строй держат. Вот уже шагов на сто пятьдесят подошли. Снова наш залп — и опять несколько «меченых» у них. Офицеры начали на своих покрикивать, подгонять, но строй уже поплыл, солдаты волей-неволей начали сбиваться в кучу, прячась друг за дружку. Да и правилами было указано сесть и не двигаться, если получено «ранение».
Когда дистанция сократилась, я скомандовал:
— Гранаты — к бою!
Из наших окопов полетели учебные «гостинцы». Хлопки, облачка желтой и черной пыли… И снова вопли «убитых» и «раненых» у наступающих. Тут-то их хваленой линейной тактике и пришел кирдык. Строй окончательно развалился, солдаты попятились, а некоторые и вовсе драпанули, не слушая офицеров (оно как-бы и не сильно больно получать по кумполу, но и приятного мало). Красный от злости капитан, метался перед остатками роты, пытаясь навести порядок, но поздно пить боржоми. «Атака» захлебнулась, и пятидесяти шагов до наших окопов не протопали. А мои «кроты», войдя в раж, знай себе поливали их редким и метким «красящим» огнем.
— Отбой! — скомандовал я.
Учения закончились. Атакующая рота — жалкое зрелище: больше половины солдат «помечены», остальные — в шоке. А мои «землекопы» сидят в окопах, целые и невредимые, только рожи чумазые от пороха, да глаза блестят азартно.
Чистая победа! Враг даже не выстрелил ни разу (хотя это «заслуга» обескураженного капитана, скорее всего).
Батурин и его офицеры молчали. Лица вытянулись, в глазах — полное недоумение. Такого они явно не ждали.
— Ну-с, господин полковник, — обратился я к Батурину, стараясь сохранить в голосе невозмутимость, хотя внутри все плясало. — Как вам наша «кротовья работа»?
Батурин долго молчал, потом крякнул, потер подбородок.
— Да уж… — протянул он. — Не ожидал, признаться. Знатно вы их… отделали. И потерь у вас, почитай, никаких… А мои-то, орелики, — он с досадой махнул рукой на свою разбитую роту, — как цыплята мокрые…
Младшие офицеры, что раньше посмеивались, теперь смотрели на меня странно. Скепсис-то в глазах у них поубавился, а вот неподдельный интерес проклюнулся. Это была маленькая, очень важная победа. Я им вбил в головы, что мои идеи — не фунт изюма. Лед тронулся.
Батурин ходил все такой же букой, но уже не смотрел на меня как на пустое место. А младшие офицеры и вовсе теперь в рот мне заглядывали, пытаясь въехать в мою «хитрую науку». Солдаты же, вкусив прелестей укрытия и точной стрельбы, рыли окопы с энтузиазмом, понимая, что каждый лишний ком земли — их шанс не склеить ласты.
Перешли к обучению всем полком. Теперь уже все, кроме той «показательной» роты, осваивали премудрости окопной войны. Рыли уже целые линии траншей, с ходами сообщения, с оборудованными точками для… ну, не пулеметов, конечно, откуда им тут взяться, а для легких пушчонок, которые я у Орлова выклянчил для тренировок. Артиллеристы, прикомандированные к нам, сначала отнеслись к этому кисло, ворчали, что, «пушка, бают, не крот, ей простор подавай». Но когда я им показал, как из такого капонира палить можно, оставаясь почти невидимым, и как земляной вал и ядро учебное держит (спасибо моему «супер-заводу», уже и такие штуки для армии клепать начали), — они призадумались.
Особенно их впечатлила стрельба картечью. Я лично командовал расчетом одной пушки. Зарядили ее моей «картечной банкой», и когда «атакующие» (опять они, бедолаги, «мальчиками для битья» работали) подошли шагов на сто, я гаркнул:
— Картечью — огонь!
Бабах! — и целый сноп «красящих» штук веером накрыл чуть не половину их шеренги. Картина была — обалдеть: солдаты, все в краске, валятся, типа убитые, а кто чистый остался — драпу дал кто куда (а чего — краской в рожу — удовольствия мало).
— Вот это, братцы, и есть «шведская каша»! — усмехнулся я артиллеристам. — Один такой залп в нужный момент — и от вражьей атаки одни ошметки останутся.
Мой авторитет рос не по дням, а по часам. Дни у меня теперь — как у белки в колесе. Утром — на полигон, потом — на завод, дел по горло. Вечером, уже затемно, я чиркал свечку, доставал свои каракули с чертежами и до глубокой ночи корпел над ними, ломая голову. Мысли так и кишели. Этот полк — мой козырь, главный аргумент против этих старых пердунов-генералов. Проиграть я не имел никакого права.
Месяц-полтора, который мне Государь дал, пролетел как неделя. Мои вчерашние салаги превратились, ну, если не в волков тертых, то уж точно в
