Раньше Анри как-то проще представляла себе мораль двуцветных рыцарей и их способы борьбы за торжество идеалов. Изящный вариант триумфа, спокойно изложенный Черным Аспидом, напомнил, что «под луной и на башнях», как писал Адальберт Меморандум, есть такое, что сделает один дурак и не разгребут сто мудрецов.
Молодой пульпидор умолк и начал барабанить пальцами по перилам веранды. В тишине дробь прозвучала с особым вызовом: словно палочки ударили в туго натянутую кожу, объявляя смертельный номер или начало атаки. Почувствовав это, Рене сбился, сцепил пальцы в замок и неловко пожал плечами, извиняясь.
– Я очень волнуюсь за крепундию, – будничным тоном произнес он. Чувствовалось, тон дается ему с трудом. – Они слишком долго ковыряются в ней. Я не подвергаю сомнению высокое мастерство гроссмейстера, или компетентность сударя профоса, но… Я очень, очень волнуюсь. Они не причинят ей вреда?
Горбун смотрел вперед, через лужайку, густо заросшую душистыми мирабилисами – тезками лошака вигиллы, ночными вельможами. Над длинными трубчатыми венчиками цветов – белых, желтых, пурпуровых, лососевых или малиновых, зачастую разных оттенков на едином стебле – кружились мотыльки-бражники, допьяна упившись хмельным нектаром. Но красоты природы мало интересовали Рене Кугута. На той стороне лужайки, за вкопанным в землю столиком, на лавке расположился старый некромант: подсвечивая себе роем мушек-горюшек, Эфраим Клофелинг уставился на медальон. Иногда маг делал скупой, плохо понятный жест левой рукой – Анри раньше не сталкивалась с пассами такой высокой степени концентрации – и вновь замирал, недвижим.
Рядом с гроссом скучал пустой табурет.
Вокруг столика расхаживал профос Тэрц, мурлыча «Сердце красавицы», песенку весьма похабного, хотя и увлекательного содержания. Профос работал, помогая Фросе без лишних затрат маны уйти «на глубину». Расстояние на этот раз не мешало блокатору: его работа была совершенно незаметна постороннему взгляду. Для стряпчего – беда и разорение, ибо кто заплатит за труд, который не виден? Для профоса Надзора Семерых – благо и проклятие судьбы.
– А я сперва ухватил его за шиворот, – с унынием вздохнул барон.
И довольно точно напел две строчки зачина «Сердца красавицы».
* * *
Конраду было стыдно.
Не распознать во вредоносном болтуне-стряпчем профоса Надзора – полбеды. Но безобразная сцена, которую барон устроил после сражения с настырными мертвецами, когда, спасен вмешательством гроссмейстера, увидел бок-о-бок с вигиллой и сударем Клофелингом этого… эту… это!.. Да, шиворот имел место. И страстный монолог, недостойный дворянина, также прозвучал в ночи. И рукоприкладство намечалось: спасибо Генриэтте, оттащила, успокоила, разъяснила. В высшей степени замечательная дама: молода, привлекательна, остроумна… Упомянутые качества нельзя было в полной мере назвать служебными, но фон Шмуц сейчас не брался разложить все по полочкам, наклеив ярлыки и дав названия. Проверенный годами метод впервые дал сбой.
А в обозримом будущем маячил курортный Литтерн, куда хотелось бы приехать не в одиночестве.
Помимо вспышки гнева, барона мучила совесть за эффект, произведенный его вспыльчивым поступком на Рене Кугута. Увидев, как его светлость, к кому Рене, по словам горбуна, успел проникнуться крайним душевным уважением, хватает за шкирку какого-то длинноносого прохвоста, браня на чем свет стоит, Черный Аспид наотрез отказался признавать в прохвосте – профоса. Небось, опять лгут и подличают, желая выманить сокровенную крепундию. Подставили самозванца, сослались на Надзор Семерых: вон, даже господин барон не верит, драться лезет, а господин барон – человек мудрый, ответственный, на государственной службе и сердцем чист…
Вооружась костылем и ретрактором, горбун был готов защищать медальон до конца. Он не сомневался, что фон Шмуц поддержит его в святом деле, а вдвоем они покажут кузькину мать даже Нижней Маме, явись владычица геенны за крепундией в силе и славе.
Конфликт разрешился на удивление просто. Фернан Тэрц предложил молодому человеку прогуляться с ним до края рощи. Поговорить с глазу на глаз. Не сразу, но Рене согласился: опасности от этого нескладехи он не ждал. Так они и ушли: опирающийся на костыль горбун-рыцарь – и сутулый, похожий на аиста стряпчий-притворщик. Что произошло во время краткой десятиминутной прогулки, барон не знал, да и никто не знал, но только по возвращении пульпидор во всеуслышанье признал Тэрца профосом, публично вручил ему медальон и извинился за несдержанность.
– Сударь, а вы можете блокировать наведенную эрозию «пламенного зева»? – спросил напоследок Рене.
– Да, – скромно ответил Фернан Тэрц.
– Еще на стадии мелких порченых везикул?!
– Да.
Обер-квизитор отметил, как переглянулись гроссмейстер Эфраим с вигиллой Куколь: наверное, что-то поняли в волшебных словах, в отличие от самого фон Шмуца.
В дальнейшем Конрад мало чем мог быть полезен: в дело вступили мэтры Высокой Науки. Втайне барон надеялся, что мэтры за полчаса расколят крепундию, как сам Конрад – фальшивомонетчика на допросе. Детская, полузабытая уверенность во всемогуществе чародеев, давно остыв в душе, вспыхнула опять, чтобы угаснуть, коптя и дымя. Мэтры возились, копались, ковырялись, их лица не выражали радости или облегчения. Аура безнадежности – в аурах такого рода барон не ошибался – висела над столиком с Омфалосом.
Время шло.
– Генриэтта, вы говорили о намоленности реликвии, – барон не заметил, что обратился к вигилле по имени, оставив казенное «сударыня». – В смысле защитной оболочки… Признаться, я мало что понял. Какая защита идолу Пагану Многогрешному в земных поклонах фанатиков? Какая опасность кроется в желании взять топор и испытать идола на прочность? Или для понимания этого надо закончить Универмаг с отличием?
– Не обязательно, – улыбнулась вигилла. – Конрад, вы воевали?
– Воевал. Вернская цитадель, Шепеттаур, осада Сегюра… Потом ушел в отставку и согласился на предложение Вильгельма Цимбала, поступив на службу в Бдительный Приказ.
– Тогда вы поймете. Намоленность – это стены крепости, и войска в крепости, и запасы провианта, и боевые маги-защитники, вместе взятые. У них есть силы, противостоящие агрессии, есть принципы, несовместимые с принципами нападающих, есть представление о жизни внутри крепости, которое противоречит чужим представлениям… Только войска видны невооруженным глазом, и стены видны, а намоленность в большинстве случаев не заметна. Если ринуться напролом, вслепую… Вы понимаете, что означает атаковать невидимые войска, в которые ты не веришь, штурмовать невидимые стены, которые, как тебе кажется, не существуют; ударить топором по бревну, которое окажется спящим драконом?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
