На северо-восточном берегу озера Чакмактын располагалось поселение, которое само провозгласило себя городом. Оно называлось Базайи-Гумбад и в действительности состояло из одного караван-сарая и нескольких построек, вокруг которых раскинулись палаточный городок и загоны, в которых размещались путники, остановившиеся здесь на зиму. Не приходилось сомневаться, что, как только погода станет получше, почти все население Базайи-Гумбада мигом снимется и покинет Ваханский коридор через его многочисленные ответвления. Владельцем караван-сарая оказался веселый разбитной человек по имени Икбаль, что значит Добрая Судьба. Имя вполне подходило ему: Икбаль процветал, потому что Базайи-Гумбад был единственным местом на всем протяжении Шелкового пути, где могли сделать остановку караваны. Он урожденный ваханец, сказал нам Икбаль, и родился прямо здесь, в гостинице. Однако, поскольку не одно поколение его предков содержало в Базайи-Гумбаде караван-сарай, он, разумеется, говорил на торговом фарси и вдобавок довольно подробно, если и не из собственного опыта, то по слухам, знал местность, расположенную по ту сторону гор.
Широко раскинув руки, Икбаль самым сердечным образом приветствовал нас в высоком Па-Мир, или Дороге к Вершинам, а затем замолчал, осознав, что его слова вовсе не были преувеличением. Здесь, сказал он, мы были на высоте одного фарсанга — что составляет две с половиной мили — над уровнем моря и, стало быть, над уровнем таких прибрежных городов, как Венеция, Акра и Басра. Хозяин караван-сарая не объяснил, откуда он с такой точностью знает высоту местности, и нам пришлось поверить ему на слово. Однако, учитывая, что вокруг нас возвышались горные пики, высота которых была видна невооруженным глазом, я не стал оспаривать его заявления о том, что мы подошли к Крыше Мира.
Часть шестая
КРЫША МИРА
Глава 1
Мы сняли на четверых, включая и Ноздрю, комнату в главном здании гостиницы, а снаружи — загон для наших животных, рассчитывая прожить в Базайи-Гумбаде до конца зимы. Не то чтобы нам так уж нравилось в караван-сарае, кроме того, поскольку большую часть припасов приходилось привозить из-за гор, хозяин запрашивал со своих гостей высокую плату, однако выбора у нас не оставалось: заведение Икбаля было здесь единственным. Следует отдать должное, он сам и его предшественники всегда беспокоились о том, чтобы путешественникам было удобно.
Главное здание оказалось двухэтажным, тогда я впервые увидел такой караван-сарай: часть нижнего этажа представляла собой удобный загон для скота, принадлежавшего Икбалю, а кроме того, там хранились припасы из кладовой гостиницы. Верхний этаж был предназначен для постояльцев и окружен снаружи крытой галереей, на которой возле каждой спальни было проделано в полу отверстие для уборной, так что испражнения жильцов падали прямо во двор гостиницы и шли на пользу стайке костлявых цыплят. Поскольку комнаты для постояльцев располагались над загоном для скота, это неизбежно означало, что мы наслаждались запахами, которые поднимались от животных, и, признаться, подобные «ароматы» доставляли мало удовольствия. Правда, эти запахи были все же не такие сильные, как те, которые исходили от нас и остальных давно не мывшихся гостей, а также от нашей одежды. Хозяин гостиницы не тратил зря драгоценный высушенный помет, чтобы затопить хаммам или согреть горячей воды для стирки.
Икбаль предпочитал использовать топливо для того, чтобы согревать по ночам наши постели. Все кровати в гостинице были особого типа, который на Востоке известен как kang. Лежанка представляет собой полый внутри помост, сложенный из камней, покрытых досками, на которые складывают груду одеял из верблюжьей шерсти. Перед тем как лечь спать, доски поднимают, раскладывают внутри kang сухой помет и добавляют к нему несколько горящих углей. Поначалу путешественники, никогда раньше не видевшие подобных кроватей, с непривычки либо мерзли всю ночь, либо поджигали доски под собой. Однако, приноровившись как следует, можно было научиться так разжигать огонь, что он тлел всю ночь, испуская тепло, но при этом не слишком дымил и не заставлял никого в помещении задыхаться. Во всех комнатах для гостей были лампы, собственноручно изготовленные Икбалем; ничего подобного я никогда и нигде больше не видел. Для того чтобы сделать такую лампу, он брал мочевой пузырь верблюда, надувал его как шар, а затем покрывал лаком, чтобы придать ему форму, и раскрашивал в разные цвета. В отверстие, вырезанное в пузыре, можно было поставить свечу или масляную лампу, и тогда большая сфера лучилась разными цветами.
Повседневная еда в гостинице была, как обычно принято у мусульман, однообразной: баранина и рис, рис и баранина, вареные бобы, большие тонкие лепешки жесткого хлеба, который назывался nan, а для питья чай зеленого цвета, всегда, непонятно почему, слегка отдававший рыбой. Однако доброго хозяина Икбаля можно было извинить: он старался изо всех сил разнообразить еду, это происходило каждую мусульманскую пятницу, а также во время всех религиозных праздников, которые приверженцы ислама отмечали в ту зиму. Я затрудняюсь сказать, что именно они отмечали — у праздников этих были непонятные и сложнопроизносимые названия вроде Zu-l-Heggeh и Yom Ashuba, — но по этому случаю нас угощали говядиной вместо баранины и рисом, который назывался pilaf и был окрашен в красный, желтый или голубой цвет. Иногда подавали острое жареное мясо под названием samosa и особый десерт, похожий на сладкий шербет: снег с привкусом фисташек или плодов сандалового дерева, а однажды — я пробовал его лишь однажды, но никогда не забуду этот вкус — нам подали пудинг, сделанный из имбиря и чеснока.
Поскольку не существовало никаких запретов, мы частенько пробовали различную еду других народов. Кто только не останавливался у Икбаля, как в зданиях самого караван-сарая, так и в палатках вокруг него: выходцы из разных стран, говорившие на разных языках, приверженцы всевозможных религий. Здесь были персидские и арабские купцы; пакистанские торговцы лошадьми, на землях которых мы недавно побывали; высокие светловолосые русские с далекого севера; волосатые верзилы таджики с ближнего севера; плосколицые пёба[158] из расположенной на востоке страны, которая на их языке называется To-Bhot (Тибет[159]), что означает Высокое Место; темнокожие низкорослые индусы и тамилы из Чолы — государства на юге Индии; сероглазые люди с волосами песочного цвета, которых называли хунзукутами и калашами с ближнего юга; несколько иудеев различного происхождения и многие другие. Именно эта пестрота национального состава и делала Базайи-Гумбад городским сообществом — в зимнее время, во всяком случае, все его обитатели прилагали массу усилий, чтобы сделать его организованным и пригодным для жилья городом. Несомненно, это было гораздо более дружественное сообщество, чем те традиционные поселения, в которых мне довелось побывать.
