его за одного из психиатров Фонда, вроде профессора Брюнна, но нет — он оказался половинкой телепары и даже не из пары однояйцовых близнецов. Его партнер оставался на Земле.
Я не мог в это поверить, пока дядюшка Альфред не показал мне вторую половинку своей телепары — это была девчушка со смеющимися глазками и множеством «поросячьих хвостиков» — туго заплетенных коротеньких косичек. Только тогда я усек своей тупой башкой, что встретился с величайшей редкостью — телепатической парой, составленной не из близнецов. Она звалась Селестина Регина Джонсон и приходилась Макнейлу внучатой племянницей; он же называл ее Конфеткой, что я узнал, когда дядюшка представил меня ее фотографии и объяснил девочке, кто я такой.
Тут мне пришлось сделать небольшую паузу, чтобы рассказать об этом деле Пату, совсем забыв, что он с ними обоими познакомился гораздо раньше меня.
Дядюшка Альфред уже был на пенсии и оказался главным товарищем игр своей крохотной внучатой племянницы, так как жил вместе с племянницей и ее мужем. Он сам учил малютку говорить. Когда ее родители погибли в дорожной катастрофе, ему пришлось вернуться на работу, ибо он решил не отдавать девчурку на удочерение.
— Я понял, что могу следить за Конфеткой, даже когда не вижу ее. Она была расчудесным ребенком, и это означало, что я могу нянчить ее даже в то время, когда приходится быть вне дома. Я понял, что обладаю особым даром, что Господь в своем бесконечном милосердии даровал мне то, в чем я нуждался больше всего, чтобы заботиться о моей малютке. Единственно, что беспокоило дядюшку Альфреда, так это мысль, что он может не прожить так долго, или, что еще хуже, не сможет работать столько, сколько необходимо, чтобы вырастить Конфетку и дать ей хороший старт в жизни. Но потом появился проект «Лебенсраум», который и решил все. Нет, он нисколько не боялся покинуть Конфетку, ибо в действительности разлуки не было, ведь каждую минуту суток они были вместе. У меня создалось впечатление, что фактически он даже видел ее, но расспрашивать о деталях было неловко. В любом случае для него даже каменные стены не могли стать тюрьмой, а световые годы не означали разлуки. Дядюшка Альфред твердо знал, что бесконечная милость Господня, которая так долго позволяла им быть неразлучными, продлится столько, сколько надо, для того чтобы он мог завершить свою миссию. А что случится после этого — в руках Господа.
Я никогда не встречал никого, кто был бы так тихо и безоблачно счастлив. Я забыл о своей тоске по дому, пока не ушел от него и не лег в постель. Тогда я позвал Пата и рассказал ему о том, что подружился с дядюшкой Альфредом. Пат ответил, что точно — дядя Альф славный чудак, а теперь не угодно ли мне заткнуться и посопеть в две дырочки, поскольку завтра нам предстоит очень тяжелый день.
А затем нас срочно перебросили в южную часть Тихого океана, и мы провели одну ночь на атолле Кантон, прежде чем отправиться на борт корабля. В лагуне нам поплавать не разрешили, хотя Сэм и подбил меня, Мей-Линг и Глорию устроить пикничок; купание сочли делом потенциально опасным. Вместо него мы отправились пораньше спать и были разбужены за два часа до восхода солнца — отвратное время суток, особенно если учесть, что ощущение времени полностью нарушено из-за того, что за короткий промежуток пересекаешь чертову уйму часовых поясов. Я даже как-то перестал соображать, зачем тут оказался, и вообще, к чему это все.
Космический корабль «Льюис и Кларк» находился в нескольких сотнях миль к востоку от атолла, в самой пустынной части океана. Я и не подозревал, что на свете может быть столько воды, пока не глянул на нее с высоты, а ведь и оттуда видна всего лишь крохотная частичка колоссальной водной поверхности. Если бы придумать, как получше использовать эти бесконечные акры воды, ну хоть бы так же продуктивно, как используется долина Миссисипи, то никакие новые планеты нам не понадобились бы.
С этой высоты «Льюис и Кларк» гляделся на манер баскетбольного мяча, частично погруженного в воду; то, что он формой напоминал скорее турнепс, не было видно. Он плавал дюзами вниз; полусферическая верхняя часть — вот и все, что открывалось взгляду. Я мельком увидел ее, окруженную глубоко сидящими грузовыми судами, казавшимися рядом с «Льюисом и Кларком» совсем крошечными, а затем воздушный автобус завис над полусферой, и нам велели, соблюдая все предосторожности, спуститься по лестнице, а главное — ничего не забыть в автобусе. Я подумал, что если бы чего и забыли, то уж обращаться в бюро потерянных вещей нам не пришлось бы. От этой мысли повеяло холодком… Полагаю, я все еще тосковал по дому, хотя сейчас и находился в перевозбужденном состоянии.
Несколько раз я умудрился заблудиться, пока наконец разыскал свою каюту, что произошло в тот самый момент, когда система оповещения загремела: «Команде приготовиться к ускорению. Всем свободным от вахт привязаться к койкам. Ракетным постам рапортовать в порядке очередности. Готовность минус четырнадцать минут». Голос говорящего звучал так обыденно, будто он сообщал, что «Местные пассажиры выходят для пересадки в Бирмингаме».
Каюта была достаточно велика, она вмещала двустворчатый шкаф, письменный стол со встроенной в него видеоаппаратурой и магнитофоном, небольшой умывальник и две опускающиеся койки. Сейчас они были опущены, что существенно уменьшало жизненное пространство. Так как в каюте никого не было, я выбрал себе койку, лег поудобнее и затянул три пояса безопасности. Только я успел это сделать, как в каюту просунул голову этот шибздик Дасти Родс.
— Эй! Ты занял мою койку!
Я хотел было послать его подальше, но потом решил, что предпусковое время не так уж годится для ссоры.
— Валяй укладывайся, — ответил я, расстегнул пояса, залез в другую койку и снова затянул ремни.
Дасти был явно разочарован; полагаю, он уже настроился на скандал. Вместо того чтобы лечь на освободившуюся койку, он высунул голову в коридор и принялся водить ею из стороны в сторону. Я посоветовал:
— Лучше б ты пристегнулся. Команда уже была.
— Ерунда! — ответил он, не оборачиваясь. — Времени еще сколько угодно. Еще успею заглянуть на пару минут в рубку управления…
Я хотел было предложить ему прошвырнуться заодно и наружу, если у него такой настрой, но тут появился корабельный офицер, проверявший каюты.
— А ну-ка в койку, сынок, — сказал он спокойно тем не признающим возражений тоном, каким обращаются к собаке, отдавая ей команду «К ноге!». Дасти открыл рот,
