всегда приходили по первой траве. Даже поговорка такая была, мол, степняк, он что зеленый лук на огороде, как весна, так он тут как тут.
Но до весны еще ой как далеко, а степняки уже разорили и сожгли Пронск, Рязань и еще много мелких городов. А теперь двигались по Оке. Только пойдут ли на Коломну – вот вопрос, вдруг возьмут да свернут в сторону стольного Владимира? Опасно свой город без защиты оставлять. Слышно, рязанский князь Юрий Игоревич вышел со своей дружиной навстречу на Воронеж, был побит так, что с самой малой частью едва успел прибежать за свои стены. Вот и пала Рязань, что защищать некому. Нет, великий князь такой ошибки не допустит.
Но он все же отправил к Коломне воеводу Еремея Глебовича, чтобы тот сам посмотрел, что там этот Роман Ингваревич Коломенский делает, к какому такому бою вне стен готовится. Воевода Еремей гонца прислал с сообщением, что князь Роман готовится серьезно, с ним все остатки рязанские и пронские, надо помочь.
Юрий Всеволодович сердито мерил шагами свою горницу. «Помочь надо!» Ишь какой! Сам так бежал от Воронежа, словно заяц от лисы. Чего же там не бился до последнего воина, чтобы татары до Рязани не дошли, коли уж решил ввязываться в помощь рязанскому князю, так и стоял бы до конца.
Великий князь вспомнил, как примчался во Владимир князь Роман Ингваревич. Конечно, он опытный воин, но простить дерзости, с которой требовал помощи Рязанскому княжеству, доказывая, мол, если сразу не побьем татар, так все города полягут, Юрий Всеволодович ему не простил. Много на себя берет, молод еще великому князю указывать. Так и ответил:
– Ты мне не указ! Сам решу, как быть. А что весть о беде принес, на том благодарствую.
Уехал тогда Роман Ингваревич, а Юрий Всеволодович задумался, как быть. И правда, от степняков всегда сообща отбивались, даже распри междоусобные на время забывали, потому и степняки наползать уж очень сильно перестали, общую силу почуяв. Но теперь такая силища двигалась, что и не понять, как отбиваться, да и шла зимой, когда все дружины до весны распущены, отдыхают. Пока соберешь, ползимы пройдет.
Но думать долго не пришлось, вон они, татары, Рязань взяли и по Оке движутся, а князь какие-то надолбы на Оке и Москове-реке ставит. Такой силой, какая у Юрия Игоревича была, не побили, а Роман хочет теперь только силами остатков рязанцев, пронцев и своих коломенцев побить? Воевода Еремей Глебович настаивал, чтобы князь дружину прислал. А если та дружина побита будет? И Владимир оголится, и других войск пока нет.
Долго мучился неразрешимым вопросом, кого больше защищать, Юрий Всеволодович и решение принял неожиданное. Вызвал к себе сына Всеволода:
– Тебе доверю с князем Романом Ингваревичем рядом встать.
– Рядом? – Было заметно, что вовсе не хочется Всеволоду, наследнику великого князя, вставать под руку какого-то племянника князя рязанского. Это чувство Юрий Всеволодович прекрасно понимал, усмехнулся:
– Там воевода Еремей Глебович. Посмотришь своим взглядом, ежели есть толк, так останешься с ними и пример покажешь, как биться. Рязанцы, слышно, со своим князем так удирали, что едва успели за собой ворота закрыть. А князь Роман Ингваревич первым со своей конной дружиной ушел.
– Я слышал, что он с боем через татарские тумены пробился.
– Может, и с боем, но Батыя-то по Оке он повел.
– А куда ему еще идти от Рязани? Самое удобное по Оке.
Отца взяла злость, сын словно оправдывал Романа Ингваревича, на которого сам Юрий Всеволодович за его напористость был вроде даже зол.
Долго спорить не стали, к Коломне отправился с малой дружиной Всеволод Юрьевич с тайным наказом отца зря жизни дружинников и своей собственной не губить, если увидит, что толку нет, так уходить обратно во Владимир.
У Коломны русские полки выстраивались для предстоящей битвы. Разведка уже донесла, что татары идут по Оке, движутся медленно, потому что уж очень их много. Было не очень ясно, где они так долго были, но дозорные притащили пленного татарина, тоже, видно, из разведки, только Батыевой. Сначала он категорически отказывался что-то говорить, но когда увидел кулачищи Булата и нагретый на огне прут с обещанием всадить в задницу, принялся плеваться и выкрикивать что-то по-своему.
Булат спокойно отер его плевок с лица, что-то насмешливо переспросил, потом еще, а потом двинул пленного так, что нос у того съехал на сторону.
– Э, Булат, убьешь, а его расспросить надо.
– Расспросил уже. Кричит, что придет Батый и всех убьет, как убил нашего Еупата! Что они не боятся никакого колдовства урусов и не верят в то, что бог войны Сульдэ дает нам новые тела. Монголов идет много, пятнадцать туменов.
– Кого?
– Они сами себя зовут монголами. Тумен это десять тысяч.
– Да это я помню, – махнул рукой князь Всеволод Юрьевич.
– Ну-ка, спроси у него про Еупата, что говорит?
Но пленный только плевался и не отвечал больше ничего. Оставалось только гадать, что там случилось с Евпатием. Злой на оскорбления и плевки Булат все же выполнил свою угрозу, и окрестный лес огласил дикий вопль татарина, проткнутого раскаленным прутом.
Завтра бой, а сегодня кашевары старались на славу, понимая, что не многие смогут поесть уже завтра вечером, если вообще кто-то сможет. Силища перла страшная, такую не одолеть. Все, чем они могли помочь, – положить в кашу побольше вяленого мяса да заправить побольше сальца, чтобы сытно и вкусно было.
Дружинники сидели у костров, выскребая ложками котелки и обсуждая между собой предстоящий бой. Те, кто уже видел татар на Воронеже, рассказывали о том, как ведут себя, как нападают, чем можно бить. Князь тоже сидел вместе со своими воинами у одного из костров и также скреб по дну котелка ложкой.
– Они лошадей без жалости бьют стрелами на подходе. А пеший против конного что за воин?
– Да как же можно коня-то?
– А им наши кони ни к чему.
– Это почему же?
– Татарин он ростом мал, ему на твоего Савраску не взобраться, их коняки тоже малы ростом, мохнатые и злые до ужасти!
– Как это?
– А так! Кусаются во время боя, что твой пес. А еще их кормить не надо, сами из-под снега старую траву раскапывают и жрут.
Вокруг засмеялись, решив, что бывалый воин шуткой пытается разрядить напряженную обстановку. Но дружинника поддержал князь Роман:
– Верно говорит. Для татарина его конь все – и везет, и траву себе сам из снега разрывает, и кровь дает, и молоко, и мясо, и шкуру.
