Они спустились на последний более — менее обитаемый уровень дистрикта семь — двенадцать, одного из центральных и наиболее развитых. Ниже были только катакомбы, заброшенные выработки, коммуникации, сброд из фавел… и возможно тот, кто готовился погубить весь Ахерон.
Возможно. Потому что астропаты — те, кого удалось изуверскими мерами привести в чувство и получить сколь‑нибудь вменяемые ответы — могли только ткнуть пальцем и сказать "во Имя Его, может быть где‑то здесь".
Савларцы обступили самоход комиссара, похожий на многогранное яйцо о шести суставчатых лапах, с широким коробом дизеля под брюхом. Не было сказано ни слова, но комиссар отлично понимал, чего ждет его бравая команда.
Теркильсен взвился на дыбы, когда увечный товарищ сообщил, кого хочет нанять для тайных и жестоких дел. Слава о Проклятых Псах распространилась далеко за пределы сектора, где располагалась каторга Савлар Пенитенс. Но комиссар стоял на своем, не собираясь отступать. Псы были подлы, жестоки, бесчестны. Содержание обходилось дорого, а проблемы, которые от них случались, временами заставляли задуматься, кто же опаснее для Черного Города — каторжники или генокрады.
Однако у самых гнусных преступников Империума было одно неоспоримое достоинство, являвшееся обратной стороной пороков. Их верность действительно продавалась и покупалась. Псы презирали болтовню о чести, верности, нерушимости данного слова и прочей шелухе. Алчность — безмерная, бездонная, как сердце Хаоса — вела их. И алчность же позволяла купить тела и души савларцев — без остатка.
Главное — предложить правильную цену.
— Значит так, уши на гвоздь. Всем сюда, — комиссар не стремился овладеть чудовищным арго каторжников, для этого требовалось самому оттянуть десяток — другой стандартных лет в краю ядовитых гейзеров и девяностапятипроцентной смертности. Но говорил в их стиле — коротко, по делу, не заботясь о правильности речи. Его услышали.
— Старый договор побоку. Новый теперь, да, — с этими словами главарь Псов встал вплотную к клепаному борту самохода, очень внимательно прислушиваясь к речи комиссара, транслируемой на всю штурмовую команду.
— Один договор, один контракт, — отрывисто вымолвил комиссар. — До утра завтра. Идем в бой. Почти все сдохнут. Кто выживет — семьсот савла — фунтов "солнышка". Доля жмуров от казны не отходит и не делится. С меня в долив еще дорожка с Ахерона на любую сторону. Так что — сделать дело, дожить до рассвета, и чтобы я не откинулся. Три в одном.
Псы переглядывались, обменивались короткими жестами, не выпуская из рук оружие. Под массивными респираторами не было видно лиц, почти не слышались слова, но и без того было ясно, что происходит.
Семьсот савларских фунтов золота… больше стандартного имперского центнера. У Псов не было такого понятия как "накопить денег и уйти на покой", но обещанная награда обещала долгие месяцы, может быть годы яркой, "красивой" жизни. Когда каждый день — как последний, и монеты текут сквозь пальцы легко, беспечно, словно знаменитая зеленая пыль Проклятых Лун.
Савларцам не было нужны устраивать прения и согласования, чтобы взвесить и оценить новое предложение нанимателя. Плата была справедливой и вполне соответствовала риску. Опасность работы — оговорена заранее. То, что комиссар привязал факт вознаграждения к собственному выживанию — тоже разумно. Псы скорее удивились бы, не случись этого.
Главарь стянул вытянутое решетчатое рыло респиратора, открыв серую, изъязвленную рожу с бледными выцветшими глазами и ввалившимся носом, сожранным "пыльной костоедой". Савлар оставлял печать на каждом, чья нога касалась земли, пропитанной выгодой и ядом
— Годно, — выразил он общее мнение. Передал винтовку ближайшему "шакалику", стянул длинные перчатки и расстегнул плащ из прорезиненного брезента со стальными накладками. Желтая дымящаяся струя мочи оросила одну из "ног" самохода. Если бы на лице у комиссара осталось достаточно плоти, он улыбнулся бы.
Выработанный десятилетиями "этикет" требовал от савларцев презирать любую власть, кем бы ни был ее носитель. Говаривали, что отдельные представители осмеливались даже возводить хулу на самого Бога — Императора, как "поганого полудохлого вертухаишку". Однако суровая жизнь регулярно сталкивала с этими самыми представителями власти и даже заставляла выполнять их приказы. Хаос бы с ними, но деньги… Возможность воровства, грабежа и мародерства… Компромиссом между строгими понятиями и насущными потребностями стало демонстративное, показное пренебрежение ко всем атрибутам официального Империума.
И чем больше приходилось "прогибаться" под нанимателя или назначенного Империумом командира, тем ярче, нагляднее требовалось показать, как же савларцы презирают все и всех вокруг. Многие неопытные командиры, а также комиссары, не сведущие в этих тонкостях, поплатились жизнями и карьерой, приняв внешнюю лояльность Псов за истинное послушание.
Поэтому, когда главарь продемонстрировал высшую по его мнению степень неприятия комиссара, можно было сказать с уверенностью — договор заключен. На эту ночь верность савларцев в любом деле была куплена с потрохами.
А ночь обещала стать длинной и ужасающей…
Глава 19
Ветер крепчал. Черное небо глянцево блестело, словно полированный обсидиан, отражая мечущиеся лучи прожекторов — по приказу комиссара был включен весь внешний свет базы, чтобы ни один закоулок внутри и за пределами Волта не остался во тьме.
— Буран идет, — повторила Туэрка, пряча нос под капюшоном. Холанн вдохнул холодный воздух и вдруг осознал, что забыл прихватить маску, но это ему совершенно не мешает и даже не пугает. Он прикрылся ладонью в теплой перчатке, защищая лицо от порывов ледяного ветра, швыряющего пригоршни колючего злого снега.
— Насколько он сильный, этот буран? — спросил Уве и, чуть подумав, добавил. — И как долго будет дуть?
— Бураны не дуют, — назидательно заметила девушка. — А налетают. В это время года они короткие, часов на пять — шесть. Но резкие и сильные. Недаром Хаук приказал врубить весь свет и загнал на вышки двойной наряд к каждому стволу.
— Ну да… — неопределенно отозвался Холанн, просто, чтобы что‑то сказать. Только сейчас, после слов Туэрки он заметил, что на вышках вроде и в самом деле прибавилось народа. По крайней мере на той единственной, что была видна за крышами складов. Сразу три тени топтались за мутным бронестеклом. И, похоже, они что‑то прилаживали изнутри. Наверное, дополнительные панели. Еще несколько смазанных движений безликих фигур, и кабинка на решетчатых опорах затемнилась окончательно.
— Сколько же людей получается на постах, — пробормотал Холанн, размышляя вслух и перебарывая желание начать считать на пальцах. — Если двойные, да еще дополнительно стража на воротах и перекрестках… На полные смены поставить можно, но будут уставать, значит скорее всего по шесть часов или даже еще короче… А сколько вообще можно простоять на посту в холод и непогоду?
— Недолго, — отрезала Туэрка. — Вот, пришли. Все, я к вокс — башне, дальше сами.
Карантинные ворота организовали на отшибе, точнее сняли мины у запасного, давно неиспользуемого объезда, добавили вынесенные заграждения из скелетной арматуры и колючей проволоки, а также дополнительно перетащили две лазпушки. Времени организовывать полноценные капониры не было поэтому орудия установили за подковообразными укрытиями из кусков льда и булыжников, щедро залитых водой. Помимо наряда пехоты картину дополняли большая прометиевая горелка на полозьях, которую, похоже, намеревались использовать как огнемет, и тепловая пушка, поставленная с неизвестными целями. Впрочем, насчет последнего недоумение Холанна развеялось быстро, как только пушку включили, старательно обдувая пришельцев. Надо думать, чтобы ни один зловредный микроб не перелетел от них через проволочное заграждение.
