Марфор растянулся на теплом камне. Эльф лежал, глядел в синюю высоту неба и бездумно следил за полетом чаек.
Но в сторону бакенов, деливших акваторию Рабина на человеческую и эльфийскую, иногда все же поглядывал.
– Вы с Буровеем обследовали меня в детстве на предмет магических способностей и ничего не обнаружили, – сказал Шенвэль, разминая мороженое ложечкой. – Вы сошлись во мнениях, сказав, что если мне и суждено стать магом, то не выше второго класса.
– Но Буровей еще тогда заметил, что это все очень странно, – заметил Лакгаэр, поливая салат сладким соусом. – Полукровки по силе дара обычно превосходят своих родителей, и ты должен был стать могучим магом. Подавление способности к управлению Чи как раз и может быть признаком врожденного владения Цин, предположил тогда Разрушитель – и оказался прав.
– Так вот, я долго не догадывался о своей власти над мертвой силой, – сказал Шенвэль. – Но я все время слышал музыку, мрачную и пленительную. Меня отдали в Линдалмар, я делал успехи, да и мои магические способности стали расцветать с каждым часом. Буровей почти угадал. Способность к управлению Чи развивается только вместе с умением управлять Цин – ведь эти каналы симметричны. С помощью музыки я овладел своим Цин. Тогда еще мир вокруг не рассыпался пеплом, когда я играл, но я смог защититься на третий магический класс. Я думал, что слышу Музыку Мелькора…
– Музыку Мелькора? – переспросил старый эльф, откладывая вилку и хватаясь за перо.
– Старая байка школяров Линдалмара, – махнул рукой Шенвэль. – Музыка Айнуров, как известно, уже сыграна и услышать ее невозможно. Ею является весь окружающий мир. Но та партия, что исполнил Мелькор в хоре валаров – это не только все тяготы и беды существующего мира, говорится в той байке. Музыку Мелькора можно услышать и по сей день. Мелодия эта болезненна и прекрасна; она выпивает жизнь того, кто ее слышит. Мне эту историю Боян рассказал, и от него при этом несло вареными мухоморами.
– А от байки попахивает ересью, – сказал Лакгаэр сурово. – Я думаю, это Боян ее и придумал. Впрочем, чего еще ожидать от этого смутьяна и проходимца…
Известный бард-полукровка утверждал, что он внук самого Волоса, чем умудрился одновременно настроить против себя и людей, возмущенных подобным кощунством, и эльфов.
Шенвэль отрицательно покачал головой.
– Нет, – сказал он. – В воспитательном лагере я понял, что автор этой ереси тоже, как ты говоришь, проходил «проверку любви к жизни». А Боян в лагерях точно не бывал. И я думаю, что автор песни тот экзамен не прошел. Вспомни, Лакгаэр. В момент пытки наступает такой момент, когда боль начинает приносить удовольствие. Когда желаешь ее еще и еще, потому что чувствуешь – за этим черным счастьем тебя ждет освобождение. Именно эту симфонию боли и наслаждения неизвестный автор и назвал Музыкой Мелькора. Так вот, я создал Орден Танцоров Смерти, даже не понимая, честно говоря, что я делаю. Я открывал свою Дверь и закрывал ее, даже не обращая на это внимания. Но для Танцоров Смерти мне пришлось подобрать шестнадцать мелодий. Шестнадцать ключей к замкам наиболее распространенной марки… Для моих Танцоров моя Музыка была все равно, что Пальцы Судьбы для Разрушителей. А потом я встретил Вахтанга. Последним экзаменом для Танцора Смерти был Танец со мной; и Вахтанг отделал меня, как бог черепаху.
– Как ему это удалось? – изумился Лакгаэр.
Шенвэль протянул через стол левую руку. У мужчин каналы Чи располагались над правой половиной тела. Магическая энергия спускалась от головы и уходила в землю. Каналов Цин Лакгаэр видеть не мог, но знал, что они проходят над левой стороной тела Шенвэля. «Скорее всего, и направление потока противоположное, из земли в небо», подумал старый эльф.
– У него было вот это, – сказал Шенвэль.
Потрясенный Лакгаэр увидела, как кисть Верховного мага начала светиться, становясь все прозрачнее и тоньше, пока полностью не исчезла. На ее месте теперь находилось переплетение сияющих линий. Это был верх магического искусства. Шенвэль умел переходить на другой уровень существования, где жизнь существовала в виде чистой энергии, не обремененной материей. Лакгаэр знал, что в битве за Мир Минас Верховный маг целиком перенес себя на этот высший уровень, и войска мандречен окутало смертоносное сияние. Никто не видел возвращения Шенвэля в физическое тело, из-за чего Верховного мага и сочли погибшим.
В центре ладони начала сгущаться тьма. Тьма запульсировала. Лакгаэр увидел короткую, не более двух дюймов, иглу из черного горного хрусталя, оправленную в свинец. Эльф покрылся холодным потом. Это была Игла Моргота, которую когда-то носил Разрушитель – артефакты, которыми пользовались женщины, оправлялись в серебро из-за различия в свойствах мужского и женского Цин. Лакгаэр отшатнулся, невольно поднимая руки.
– Не двигайся, – резко сказал Верховный маг Фейре. – Не призывай свою Чи, иначе ты погиб!
Лакгаэр застыл. На кончике носа старого эльфа зависла капля пота. Лакгаэр скосил глаза. Капля сорвалась, упала на бумагу, и на ней расплылась звезда кляксы. Черное сияние стало затухать, и очень скоро исчезло совсем.
– Палец Судьбы, принадлежавший матери, находился в теле Балеорна, когда я был зачат, – сказал Шенвэль, снова зачерпнув мороженого. – А мать Вахтанга, экенка, так опасалась артефакта, что выпросила его у своего возлюбленного Разрушителя и носила тот Палец Судьбы не снимая. Вахтанг родился Музыкантом, как и я. Но отец научил его носить Палец Судьбы в теле, и Вахтанг мог не только призвать Цин, но и многократно усилить удар. Мы с ним расстались друзьями. Свой Палец Судьбы Вахтанг подарил мне на память. Этот подарок спас мне жизнь, когда я оказался на жертвеннике Ящера. И этот артефакт круто изменил судьбу другого экена буквально на днях. Но я отвлекся.
Шенвэль вытянулся в кресле, положил больную ногу на бархатный пуфик. Лакгаэр поправил косо лежавший лист, торопливо черкнул на нем несколько строк.
– Ах, Лакгаэр, – сказал эльф. – Если бы дракон знал, чему меня научит жрец Ящера в воспитательном лагере, он бы, я думаю, ни на миг бы не стал колебаться и принял предложение моей матери.
Старого эльфа передернуло.
– Разрушительница Пчела… – пробормотал Лакгаэр. – Она…
Шенвэль кивнул.
– Балеорн создал Клятву Синергистов. Мать хотела расширить границы применения клятвы. Как и любой жезл, Эрустим должен был усиливать силу своего хозяина; но у этого жезла хозяев было двое. Но когда жезл был готов, мать пришла показать его Балеорну – и обнаружила его в постели с красавицей эльфкой.
– Так значит, это правда, – сказал Лакгаэр задумчиво. – Я полагал, что все это сплетни, Балеорн ведь так любил ее…
Шенвэль криво усмехнулся.
– Мать старела, как любая человеческая женщина. Отцу, видимо, захотелось чего-то посвежей. Впрочем, это уже неважно. В отчаянии Пчела ударила Балеорна жезлом. И свойства Эрустима изменились. Теперь Балеорн любил Пчелу, любил только ее одну, беззаветно, самоотверженно. Как раб. Мать не вынесла этого и ушла. Через год отец покончил с собой – они ведь были Синергистами, Балеорн даже на расстоянии чувствовал, как мать страдает, и решил избавить ее от этого. Я по решению круга Волшебников Фейре отнес Эрустим Змею Горынычу и оставил на вечное хранение. Но Черное Пламя украл Эрустим, и тут выяснилось еще одно отвратительное свойство жезла. Мать любила владельца Эрустима, так же беззаветно и страстно, как Балеорн любил ее. И полюбила бы любого, кому жезл попал бы в руки.
Лакгаэр выронил перо. Шенвэль помешал ложечкой раскисшее мороженое.
– Мать жила с Черным Пламенем, – сказал он. – Да ты видел ее много раз, Королева Без Имени присутствовала на всех официальных церемониях.
– Но ведь именно она настаивала на твоей казни, – почти прошептал старый эльф. – Если бы не Хифкрист…
– Теперь ты можешь себе представить всю силу чар, – сказал Шенвэль ровным голосом.
Лакгаэр полез под стол за пером. Когда он вынырнул обратно, Верховный маг Фейре продолжал:
