— Мы достаточно далеко от Земли, — заметил я. — Пора забыть о театре. Скажи им, пусть подыщут кого-нибудь более подходящего. На их век чокнутых фотоников хватит. А второй такой девушки они могут и не найти. Что до меня, то, думается, игра не стоит свеч. Можешь заверить их, что я буду вести себя пристойно. Пусть не паникуют. И не спешат. Мне совестно за них. Такие девушки, как ты, должны прогуливаться по пляжам, раздавать отдыхающим минеральную воду или выращивать розы, а не выполнять роль наживки у разных там Норинов. Передай им. И не забудь добавить, что это мои слова, а то они чего доброго разобидятся на тебя. И вот еще что, — закончил я. — Не люблю брюнеток. Запомни это на тот случай, если я еще когда-нибудь перестану тебе нравиться…
— Пусти, — сказала она спокойно, скосив глаза на свое плечо.
— Это уже лучше, — засмеялся я. — Изволь…
Я отпустил ее и шутовским жестом указал на дверь. Она не пошевелилась. Выдержала так минуту, может, полторы. Наконец глубоко вздохнула и, не глядя на меня, произнесла, как бы обращаясь к самой себе:
— Жаль. А я, например, люблю таких, как ты. Во всяком случае, так мне казалось. Я слышала, что… — голос перестал ее слушаться, — что… у тебя были неприятности. Я слышала… — она замолчала. Закусила губу. Сплела перед собой руки и подняла их, будто собиралась поймать мяч. Неожиданно рванулась к выходу. Я раскрыл рот, намереваясь сказать что-то, но резкий звук захлопнувшейся двери остановил меня. Думаю, толстой пластиковой плите, из которой была сделана дверь, не доводилось испытывать подобного обращения.
Я бездумно постоял еще несколько минут, потом услышал собственный голос: «Кира». Это имя не вызвало во мне никакого отзвука. И все-таки я улыбнулся. Недурственно придумали! Девушка в роли… Некогда это имело свое название. Я решил спросить о ней Норина. Мимоходом, когда беседа зайдет, например, о погоде. Либо об эмоциональном отношении людей к вечности.
8 На станции была установлена диагностическая аппаратура новейшей модели. На этот раз вместо проволочного кокона мне на голову натянули тонкую белую сеточку. Один электрод сунули в левую руку, второй укрепили на шее.
Техники работали вдвоем. Я растроганно подумал об измочаленном работяге в Центре. Впрочем, у него-то самое худшее было позади. Так, наверно, чувствует себя директор санатория по окончании сезона. Текущие пополнения записей. Славно. По мне, так даже чересчур.
Разумеется, я знал, что меня ждет. Каллен не забыл сказать об этом чуть ли не сразу после посадки. С улыбочкой. "Мы не имеем права рисковать. Ты слишком много знаешь". Они не могли смириться с мыслью, что, принимая ванну, я возьму да и отдам концы. Правда, там, внизу, у них припасена пробирочка, но в ней недостает последних месяцев. Думается, эти месяцы были не без значения.
Они решили сделать запись здесь. Как только я вернусь. И добились своего. Подкинули с Земли шикарный аппаратик, из которого я мог в любой момент вновь вылезти на свет божий. А теперь «актуализовали» запись.
Я спросил техников, как бы они поступили, если бы моя игра с пантоматом несколько затянулась или, наоборот, закончилась раньше времени либо корабль, которому они доверили столь бесценный груз, напоролся бы, скажем, на метеорит. Я не скрывал, что думаю о таком бессмертии. Так сказать, бессмертии с перерывом на обед.
Техники выслушали меня, не моргнув глазом. И за сорок пять минут, которые длился сеанс, не проронили ни слова.
Надо думать, втолковывал им я, они не решились бы подвергать опасности человека, который мог еще побродить по свету годков сорок-пятьдесят. Так почему же это можно делать с существом, у которого впереди вечность?
Неожиданно я замолчал. Медленно провел взглядом по угасшей аппаратуре сигнализации, потемневшим экранам, контейнерам с оплетавшими их пучками кабелей. Я рассматривал их так, словно намеревался навечно запечатлеть в памяти каждый датчик, каждую лампочку, раз навсегда запомнить лица обоих техников, их жесты, цвет глаз, одежду.
Я знал, что это всего лишь игра. Не похожая на ту, что я вел с Гренианом. Там у меня были шансы. Здесь результат был предрешен. Я не запомню ничего. Ведь после смерти не помнят.
Того, что передал пантомат, им уже в тайне не удержать. Сообщение шло открытым текстом. Меня ждут. И дождутся. Динамики сообщат о прибытии ракеты с Бруно. Выйдет Норин. И что он им скажет? Нет, не Норин. Грениан. Этот не станет прятаться за спины других. Собравшиеся на ракетодроме узнают, что пилот, который уничтожил взбунтовавшуюся машину, уже не прилетит. Он перестал жить, так как не пожелал стать бессмертным. Все очень просто. Но не огорчайтесь. Вообще-то он существует, сохранил в сознании свое детство, юность, даже личные трагедии, словом, все… до определенного момента. Потом случилась эта досадная история с пантоматом, несчастный случай, он… помолодел на один год. Да, конечно, мы своевременно пополнили запись его личности, но, видите ли, он сам не захотел…
Захотел — не захотел. Он — не он… А кто, собственно? Тот, кого ожидают толпы встречающих, или некто другой, отставший на год? Как все это понимать? Не многовато ли вопросов? А может, их столько и должно быть? Может, именно к этому он и стремился? И не только к этому?
Да, им придется поломать голову. А я, независимо от истинных намерений, не собирался облегчать им жизнь.
Я настолько увлекся, пытаясь нарисовать себе открывающиеся передо мной новые возможности, что совсем забыл о техниках и о том, где нахожусь. Не знаю, сколько прошло времени. Неожиданно я поймал себя на том, что уже в который раз сам себе задаю вопрос: а что дальше? Я пытался увильнуть от ответа, но ведь нельзя же делать это до бесконечности. Моя мысль упорно возвращалась к Грениану. Нет, у меня не появлялось желания заговорить. Но зачем обманывать себя? Мне что, действительно так уж необходимо бросить камень в стоячую воду, заросшую сказочными цветами человеческих надежд? Ведь я не могу ничего предложить. То, что я задумал, ни в коей мере не может считаться предложением. Или альтернативой.
И все-таки я это сделаю. А коли так, то какой смысл рассуждать, что здесь от альтруизма, от протгста против собственной судьбы, а что от упрямства, строптивости.
Я молча вышел из диагностической кабины. И без того показал себя достаточно разговорчивым. Как и всякий, кого не прельщает перспектива оставаться один на один с собственными мыслями. Трудно предположить, что они не выудили этого из моего сознания. В конце концов они были специалистами. Знали свое дело. Терпеливость присуща их ремеслу в такой же степени, как когдато погонщикам мулов.
В кабине было душно. Я несколько раз взглянул на ручку климатизатора, но двигаться не хотелось. Кресло, в котором я лежал, было точной копией тех, что устанавливают в ракетах. Стены — на расстоянии вытянутой руки. Желтоватый потолок, переходивший в экран иллюминатора, висел в полутора метрах над головой. У проектировщиков были заботы поважнее, чем удобство экипажа. Особенно когда он отдыхает. К тому же ни один из них не провел в пространстве больше месяца. Для этого существовали конструкторы, монтажные роботы и такие субъекты, как я.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
