Однажды Лагутин, томимый вынужденным бездельем, остановился в институтском коридоре поболтать с сотрудницей лаборатории, в которой работал Тужилин. Разговор вертелся возле незначительных предметов. Отдавая дань вежливости, Лагутин поинтересовался самочувствием Василия Алексеевича. Женщина заметила, что Тужилин по-прежнему «на высоте», хотя очень недоволен переводом их лаборатории в другое крыло институтского здания.
– А зачем, в самом деле? – спросил вскользь ученый, думая о чем-то постороннем.
– Это вы виноваты, вернее, ваш памятрон. Камеру-то расширили за счет нашей лаборатории.
– Вот что, – заметил Лагутин, разводя руками. – А я, знаете ли, об этом и не подозревал. Ну и ну! Как же он теперь на новом месте? Тепло хоть там? С Белкой, поди, пришлось повозиться. Рефлексы у нее, часом, не сбились?
– Да они еще в старой лаборатории сбились. Белка уже не помощница Василию Алексеевичу. Одичала…
– Что же это она? – бездумно спросил Лагутин, глядя мимо женщины. – Одичала, значит. Как же это?
И вдруг острая мысль кинжалом вонзилась в мозг. Он схватил женщину за руку и потребовал немедленно подробно рассказать о том, почему одичала Белка. Не добившись толкового ответа на свои вопросы, он бегом кинулся к Тужилину. Белку увидеть не удалось. Василий Алексеевич распорядился еще несколько дней назад отправить собаку ad patres.[5] Лагутин окинул выразительным взглядом незадачливого исследователя и попросил уточнить дату, когда это случилось. Тужилин, не понимая, зачем это все нужно, показал журнал, в котором был зафиксирован день замены Белки другой собакой. Это был тот день, когда Лагутин включал памятрон. Совпадали даже часы. И Лагутин и Тужилин тогда пришли в институт несколько раньше обычного. Сомневаться не приходилось: Белка подвергалась воздействию поля, создаваемого памятроном.
– Под суд! – сказал Лагутин.
– Кого? – недоумевающе поднял глаза Тужилин.
– Ученых, которые… – начал Лагутин и, оборвав фразу на полуслове, пошел к выходу. Гулко хлопнула дверь. Тужилин хмыкнул и, оглядев своих коллег, молчаливо прислушивавшихся к разговору, постучал себя по лбу согнутым пальцем. Но одобрительных смешков, на которые рассчитывал, не услышал. В лаборатории царила похоронная тишина. Прыгая через ступеньки, Лагутин взбежал на второй этаж и остановился перед приемной директора Мельника. Поправил сбившийся галстук, потянул ручку и, не глядя на поднявшуюся ему навстречу секретаршу, не спрашивая, у себя ли директор, открыл дверь кабинета.
У Мельника сидел академик Кривоколенов. Увидев Лагутина, они оборвали разговор. У обоих были кислые лица, словно они проглотили по изрядной дозе уксуса.
– Простите, – сказал Лагутин. – Но я должен сообщить вам о том, что получил доказательства непосредственного воздействия нашего поля на память. Мне кажется, что это позволит изменить точку зрения руководства института на предмет, и мы сможем наконец приступить к экспериментам, которые по непонятным причинам сейчас прерваны.
– Опять вы торопитесь, – сказал Кривоколенов. – Вы же сами только что изволили упомянуть о причинах. Причины-то непонятные. А что касается доказательств, то мы послушаем.
Лагутин рассказал о Белке.
– Вот видите, – назидательно поднял палец академик. И повернулся к директору. – Наши опасения подтверждаются. Не правда ли, Павел Игнатьевич?
Мельник кивнул. Поворошил разложенные на столе бумаги и подал один из листков Лагутину.
– Тут, – сказал Лагутин, разглядывая листок, – тут только цифры.
– Да, – торжественно, как показалось Лагутину, произнес Мельник. – Тут только цифры. Степан Александрович, – он наклонился в сторону академика, – был так любезен, что познакомил нас с некоторыми формулами, которые заключают в себе… которые позволяют нам судить о некоторых характеристиках этого поля.
– Но я не математик, – сердито произнес Лагутин.
Академик и директор переглянулись. Кривоколенов сказал:
– Э, чего там! Просто его не должно быть.
– Как это так? – возмутился Лагутин.
– Как? – задумался академик. – Бог его знает. Расчеты утверждают, что этого вашего поля не должно быть. Понимаете?
– Как же я это могу понять? Поле-то есть. Значит, расчеты не годятся.
– Вот эйнштейнова константа, – торжественно сказал академик.
– Ну и что? – задал вопрос Лагутин.
– А то, – буркнул Кривоколенов, – что другой константы я не знаю.
– Но ведь не пойдете же вы против факта. Поле-то существует.
– Вот именно, – кивнул академик. – Мы некоторым образом замечаем присутствие этого поля. Но его природа остается загадочной. Ваш памятрон создавался как генератор электромагнитного поля большой напряженности. Вы начали с миллионов гаусс и до какого-то определенного момента непрерывно усиливали поле. Добились же только гибели подопытных животных. Потом, я имею в виду прискорбный эпизод с Машей, памятрону был задан такой режим, что напряженность поля достигла еще более колоссальной величины. Выражаясь популярно, здесь-то и произошел скачок в новое качество. Электромагнитное поле переродилось. Высвободилась какая-то дополнительная порция энергии. И на свет выползла ваша «гусеница». Вы только что информировали нас об эпизоде с собачкой. Картина напоминает, я бы сказал, весьма напоминает, самую рядовую амнезию. Вызвало же ее это новое, неизвестное нам поле. Оно просто погасило все благоприобретенные собачкой рефлексы. Да, оно, как вы изволили заметить, взаимодействует. Но только односторонне. Подуйте на свечку: она потухнет.
– Нет, – сказал Лагутин. – Тут что-то не так… Я же подвергался воздействию поля. И Маша…
– Кратковременное воздействие, – начал академик, но его прервал телефонный звонок. Мельник поднял трубку.
– Да, – сказал он. – Да, они сейчас здесь… Что? В клинику?.. Диомидов?.. Хорошо… Скажу…
Он положил трубку и повернулся к Лагутину.
– Нам придется продолжить… м-мм… беседу в другое время. Звонили из управления КГБ. Ивана Прокофьевича желает видеть тот следователь, помните? Диомидов. Он лежит в клинике.
– Что с ним?
Мельник развел руками.
***
Сознание возвращалось толчками. В моменты прояснений Диомидов соображал, что лежит на больничной койке, делал попытку поднять голову, но тут же проваливался в зеленую тьму, где его окружали фиолетовые чудовища. Они с хохотом набрасывались на Диомидова и душили его. Полковник вскрикивал, просыпался в холодном поту. Потом снова куда-то проваливался, бродил по каким-то темным коридорам, пытаясь найти выход к свету, но не находил его, хотя знал, что идет по правильному пути.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
