О некоторых записях, относящихся к чудесам Бориса и Глеба, можно сказать утвердительно, что они были написаны в Вышгороде. Таково, например, обращение к городу, в одном памятнике ХI века, где Борис и Глеб прославляются как защитники Руси:
«Стенам твоим, Вышгород, я устроил стражу на все дни и ночи. Не уснет она и не задремлет, охраняя и утверждая отчину свою Русскую землю от супостатов и от усобной войны».
Населяли город искусные древоделы (строители деревянных зданий) и градники (строители укреплений).
Ярослав Владимирович хорошо знал обоих старост, Миронега и Ждана, довольно зажиточных людей, входивших в состав градских старцев. Именно к ним и кинулся холоп Еремка.
На другой день, в сопровождении ближних бояр и трех десятков дружинников, князь Ярослав отправился в Вышгород.
Город был взбудоражен: захвачен один из богатейших бояр земли Киевской. При Святополке он стал самым ближним боярином великого князя, и, пользуясь своим положением, вдвое расширил свои угодья. Был заносчив, похвалялся дружбой со Святополком. В Вышгороде вел себя так, как будто являлся посадником города.
Ремесленный люд враждебно относился к Путше: тот принялся влезать в дела древоделов и градников, норовя еще больше набить свою, и без того непомерную, калиту.
Мастера возмутились, пытались челом бить Святополку, но тут началась война…
Ныне все ожидали решения великого князя. Что же сотворит с боярином Правосуд? Одно дело губить злодеев в сече, другое — в мирную пору.
Гадал народ вышгородский!
А Ярослав Владимирович допрежь отправился в храм Святого Василия, где покоились тела Бориса и Глеба. Когда он подошел к домовинам, слезы выступили у него на глазах.
Долгие годы Ярослав чаял увидеть своих младших братьев уже взрослыми мужчинами, но судьба так предписала, что с Борисом и Глебом он, можно сказать, так и не встретился. Ярослав свиделся с Борисом единственный раз. Это случилось в 994 году, когда после битвы с печенегами, он появился в киевском тереме отца и прошел на женскую половину хором, где ему и показали трехгодовалого Бориса. (Глеб же родился от «цесарицы» Анны в 1000 году). Но о чем можно было поговорить с младенцем?!
С той поры Ярослав вернулся в Ростов, а затем, спустя много лет, Владимир Святославич отправил его в Великий Новгород.
Ярослав приложился губами к домовинам, а затем опустился на колени. Душа его терзалась.
«Ради Христа, простите меня, братья, грешного. Простите! Ведь мог же я выбраться из Новгорода. Кинуть все неотложные дела — и выбраться, дабы встретиться с вами. Оба, оставив Ростов и Муром, находились при отце, в Киеве. Но отец приказал собирать против меня рать. Господи, но то ж моя вина, братья мои возлюбленные!..».
Добрый час простоял на коленях Ярослав Владимирович, истово молясь и прося прощения у Бориса и Глеба. Затем он поднялся и, возложив руки на домовины, произнес:
— Я отомстил за вашу страдальческую смерть. Каина и его приспешников наказал Бог. Правда, один душегуб еще остался, но ныне и его постигнет кара Господня. Вы же, братья мои возлюбленные, обретете святость за свои мучения. И того я непреложно добьюсь. Клянусь перед останками вашими!
* * *
Пока князь молился, народ кучился подле храма. Здесь же на подводе лежал связанный боярин Путша с кляпом во рту.
Ярослав Владимирович вышел на паперть. Вышгородцы поклонились великому князю в пояс. Вперед выступили старосты Миронег и Ждан. Оба — пожилые, бороды с проседью, в кафтанах из доброго сукна, с посохами в руках.
— Ждем твоего суда, великий князь, — начал Миронег. — Взят нами боярин Путша, кой братьев твоих убить способствовал. Ты дал нам свою «Правду», по коей повелел жить народу русскому, но в ней не сказано, как поступить гражданам в случае оном.
— Прости меня, народ вышгородский, за сей недочет. Не мыслил я, что брат, собрав палачей в помощники, начнет убивать своих же братьев… Развяжите и выдерните кляп у сего злодея.
И вскоре послышался хриплый, заполошный голос:
— Нет на мне вины, князь Ярослав! Не поднимал руки на твоих братьев! То — Святополк да Талец с Еловитом. Я ж не злодействовал!
Ярослав подошел к Путше и с минуту смотрел на него в упор.
— Не злодействовал?.. А видоки у тебя найдутся?
Не выдержав княжеского взгляда, боярин вильнул глазами и все также хрипло, выдавил:
— Никто того не зрел, а посему снимай с меня вину, князь Ярослав.
— На глупцов надеешься, Путша? Тщетно! Всех твоих видоков-сообщников в сече изрубили.
— А коль видоков нет, и вины моей нет.
— Изворотлив же ты, боярин. Есть на тебе вина или нет, то закон моей «Правды» скажет. Испытаем тебя железом.
— Не хочу железом! — побелев лицом, закричал Путша. — Примени другой закон, князь Ярослав!
— Зачем же, боярин? Вот для таких мерзопакостных людей и писан мой закон. Бог нас рассудит.
Князю доставили кресло, а мастеровой люд принялся разводить костер. Один из кузнецов принес железную пластину и сунул ее в полыхающие плахи.
Ярослав Владимирович сидел в кресле, а подле него стояли его ближние бояре: Могута, Озарка, Вышата, Забота и меченоша Славутка. Здесь же находились дружинники, вооруженные харлужными мечами и копьями.
Густое, сизое облако взметнулось над толпой, обволокло чешуйчатые купола храма.
Врата широко распахнулись, и на паперть вышел священник в сверкающей золотистой ризе. Осенив толпу крестным знамением, он приступил к молитвам, завершив их словами:
— Всемилостивый Бог наш не в силе, а в правде.
— Истинно, отче! — раздался выкрик холопа Еремки, кой стоял неподалеку от сумрачного Путши. — Суда Божьего околицей не объедешь. Бог долго ждет, да больно бьет!
«А холоп-то дерзок, — подумалось Ярославу Владимировичу. — И боярина своего не устрашился, и здесь, вопреки древнему обычаю, голос подал. Дерзок! Но коль правый суд свершится, повелю наградить Еремку».
(Во время суда или веча холоп не имел права что-либо высказывать).
Плахи догорели. На красных угольях лежала раскаленная до бела пластина.
— Да свершится суд небесный! — воскликнул князь.
Путша должен был взять голой рукой пластину и шагом донести ее до алтаря храма.
— Доказывай свою невиновность, раб Божий, — произнес вслед за князем священник.
На боярина было жутко смотреть. Лицо его и вовсе побелело как мел, голова дергалась, руки тряслись.
— Не винове-ен!
— Доказывай! — властно приказал князь.
Путша выхватил из угольев пластину и, тотчас заорав от боли, выронил ее из пухлой, обгоревшей ладони.
— Виновен! — звучно пронеслось по толпе.
— Довершай суд, князь Ярослав!
Князь поднялся из кресла. Сейчас он властен казнить злодея, и никто ему не посмеет возразить: небесный суд свершился! Но он надумал сделать иначе:
— Подскажи, господин Вышгород, своему князю, что сотворить с этим изувером?
И Вышгород отозвался:
— Отсечь голову!
— Распять на осине!
— Кинуть в поруб!
Внимательно выслушав горожан, князь высказал:
— Распять злодея — большая честь для убийцы. Он не Христос! Отсечь голову — легкая смерть. А вот поруб ваш давно известен. Сей злодей, вкупе со своими пособниками, вызволил из него Окаянного. Так пусть же ныне в порубе оном окажется душегуб до скончания живота своего.
— Истинно, Правосуд!
— Любо, Разумник!
Глава 16
РЕМЕСЛО ИЗЫСКАННОЕ
Все державные грамоты, кои рассылались по русским городам, Ярослав Владимирович писал сам. Появилась у него и новая печать. Как-то он приказал дворскому:
— Дойди, Могута Лукьяныч, до златокузнецов и повели им вырезать золотую княжескую печать.
— Дело нужное, — кивнул дворский. — Что на печати изобразить?
— Георгия змееборца.
Через два дня Могута принес образец, кой Ярослав Владимирович придирчиво осмотрел и одобрительно молвил:
— Искусный умелец. Имя мастера?
— Томила. В летах. Почитай, четыре десятка за наковальней стоит. Мастерство свое от отца Купрея перенял.
— Томила?.. Да я ж бывал у него. Ковня на Подоле, близ Почайны.
Два года назад, в первые же недели своего великого княжения, Ярослав Владимирович навестил всех известных мастеров.
— Выходит, не запамятовал, князь?
— Таких умельцев нельзя забывать, Могута Лукьяныч. Вновь к нему соберусь… Замыслил я важное дело. Не хватит ли нам, боярин, чужеземными монетами довольствоваться? Русь — держава торговая. Со всех концов земли к нам купцы приезжают, а мы своей монеты не имеем. Довольно гривны на резаны кромсать да мехами расплачиваться. Будет своя серебряная монета — и купцам, и державе почет. Отныне и впредь быть деньгам русским!
