— Василий Прокофьевич, — спросил Гальченко, беря его под руку. Он чувствовал себя еще скверно, глотал какие-то таблетки и почти не притронулся к завтраку. — С кем, если не секрет, вы так дружески болтали перед вылетом в Шереметьевском аэропорту? Удивительно знакомая физиономия. По-моему, мы с ним где-то встречались.
— Это мой бывший однокашник по Академии доктор Щекин.
— Щекин? — Гальченко на миг задумался, пытаясь вспомнить, где слышал эту фамилию. Потом лицо его просияло. — Вспомнил, Он советовался со мной, кого из ассистентов клиники рекомендовать для поездки в Африку, Кажется, в Аддис-Абебу.
— Вероятно. Он как раз занимается комплектованием таких групп.
Василий Прокофьевич столкнулся с Пашкой Щекиным совершенно случайно в международном аэропорту в Шереметьеве. Почти такой же красивый и обаятельный, как и прежде, только немного полысевший и пополневший, Пашка обрадовался, увидев его, обнял, отвел в угол, и они проговорили больше часа, пока не объявили посадку на самолет.
— Ты куда летишь? — первым делом спросил Пашка и, узнав, что на конгресс в Мельбурн, сказал восхищенно: — Молодец, Вася. Слышал о твоих успехах. И что флагманским хирургом стал, и что институт возглавляешь. Рад за тебя. Искренне рад. Не сомневаюсь, что скоро академиком будешь… — Он на миг замолчал, стал рассказывать о себе: — А я чиновником заделался средней руки. Опекаю в Красном Кресте и Полумесяце наши госпитали в развивающихся странах.
— Доволен?
— Вполне. Главное — трезво оценить свои возможности. У меня, если помнишь, никогда не было головы Мишки Зайцева, твоей хватки и железного упорства. Я всегда был ленив. Слишком любил удовольствия и старался поменьше работать. Такие, как я, редко добиваются серьезного успеха. — Он вытащил сигареты, зажигалку, закурил. — Считаю так, чего достиг — мой потолок. Большего, как ни старайся, не получишь. И, как понял это, сразу спокойнее на душе стало. Перестали тревожить разные карьеристские мыслишки, прожекты, сомнения. Стало легко жить. — Пашка рассмеялся.
Он смеялся весело, заразительно, словно приглашая собеседника сделать то же самое, и Василий Прокофьевич подумал, что никогда не умел так смеяться, а если и произносил изредка свои «хва-хва-хва», то Анюта недовольно морщилась и говорила: «Опять заквакал, как лягушка».
— Пару раз в год мотаюсь по заграничным командировкам. Имею дачу, машину. В общем, грешно жаловаться.
— А как ты попал на эту работу? — поинтересовался Вася, зная, что чаще всего на нее берут врачей, проработавших несколько лет за рубежом, знающих специфику тамошней жизни и хорошо зарекомендовавших себя.
— Как? — переспросил Пашка. — Александр Серафимович помог, поговорил с кем следует. Узнал, что очень ценится знание африканского языка. Я и выучил язык киконго. — И заметив удивление на лице Васи, объяснил: — Киконго — язык, на котором говорят конголезцы. Чтоб изучить его, пришлось разыскать в Публичке книги русских миссионеров в Африке, ездить в университет Патриса Лумумбы… В общем, попал и не жалею.
Василий Прокофьевич смотрел на Пашку — на его синий костюм, модную рубашку, улыбающееся лицо. Было очевидно, что он доволен жизнью. Но что скрывается в Пашкиной душе за всем этим благополучием? В молодые годы ради карьеры он был способен даже на подлость. Изменился ли он сейчас или остался прежним Пашкой?
Пашка по-настоящему был рад встрече и о себе рассказывал с большой долей иронии. Он признался, что всегда с радостью встречает бывших однокашников, а когда двое из них захотели поехать работать в советские госпитали в Африку, он помог им. И Василию Прокофьевичу подумалось, что, наверное, его бывший товарищ переменился к лучшему и утверждение Миши Зайцева, будто все заложенное в детстве неистребимо и остается на всю жизнь — весьма сомнительно, и в конечном счете все зависит от самого человека. А впрочем, что касается Пашки, это еще требовало подтверждения.
— Послушай, — спросил Василий Прокофьевич, неожиданно вспоминая пользовавшиеся большим успехом Пашкины концерты, — а что с твоим пением?
Пашка улыбнулся.
— А ничего. Иногда по старой памяти пою на вечеринках «Средь шумного бала» или Вертинского. В прошлом году в Конакри для наших докторов тряхнул стариной и устроил концерт под гитару…
Уже объявили посадку в самолет, но Вася со странно вспыхнувшим интересом к Пашкиной судьбе все продолжал и продолжал задавать вопросы.
— Зина как? С нею живешь или сменил на какую-нибудь африканку? Говорят, среди них есть очень красивые.
Пашка уже хотел признаться, что был у него тайный роман с одной негритянской красавицей в Аккре и ночь, проведенная с нею на пустынном пляже на берегу Гвинейского залива, навсегда останется в его памяти, но вовремя прикусил язык — проговорись случайно Вася об этом кому-нибудь, и он немедленно слетит со своей должности. Поэтому ответил с деланным равнодушием:
— Встречаются ничего. Смотря на чей вкус… А живем с Зиной. Было дело, расходились, а потом опять сошлись. Она добрая, многое прощает мне, да и в моем положении не поощряется смена жен. Как говорится, издержки производства.
— А о судьбе Лины ничего не знаешь? Как она? — торопливо продолжал расспросы Василий Прокофьевич.
— Замужем за одним поэтом. Живет в Москве. По слухам, вполне благополучна… Кстати, брата ее помнишь? Героя Советского Союза?
— Как же, — сказал Василий Прокофьевич. — Геннадия?
— Женат на докторше Пучковой! Недавно встретил их, остановились, вспомнили Сталинград, Киров.
— С ума сойти! — проговорил Василий Прокофьевич. — Кто мог предположить, что так странно все переплетется?
Пашка едва не рассказал, что недавно к нему домой приходил главарь их шайки Валентин — однорукий, худой, одет прилично — серая шляпа, макинтош, но без прежнего шика. Сначала он его не узнал, но потом пустил в комнату.
— Прочел в «Московском рабочем» твою статью, — начал Валентин, оглядываясь по сторонам и своим цепким взглядом замечая и богатую обстановку, и коллекцию фигурок из черного дерева на стеллажах. — Вспомнил, что есть старый кореш. Может быть, профессором стал, не откажет в помощи. — И, заметив тревогу в глазах хозяина, успокоил: — Не волнуйся, Павел. Живу честно. Возглавляю ЖЭК в Бирюлево.
— Небось в анкетах не написал, как очищал квартиры на проспекте Огородникова?
— Что было, то прошло, и быльем поросло, — спокойно ответил Валентин. — Я все кровью искупил. И давай о том не будем вспоминать.
— Чем могу тебе помочь? — спросил Пашка.
— Помоги сына положить в институт ревматизма. Болеет парень.
— Ладно, постараюсь.
Он помог, положил мальчика. Валентин звонил, благодарил.
Пашка уже открыл рот, чтобы рассказать об этом случае Васе, вот, мол, какой он теперь человек, не забывает старых друзей, помогает, но вспомнил, что Вася ничего не знает о Валентине, и потому только вздохнул, сказал:
— Сложная и запутанная штука жизнь.
Это были последние слова, которые Василий Прокофьевич услышал от Пашки.
…Большой овальный зал Мельбурнского медицинского центра, где проходили заседания конгресса, был заполнен до предела. Интерес к конгрессу был столь велик, что множество врачей других специальностей, корреспонденты газет, радио и телевидения, страдающие сердечными болезнями больные, съехавшиеся в город из разных стран, мира, толпой стояли у входа, и целый кордон из членов оргкомитета и полицейских следил за тем, чтобы в зал попадали только делегаты.
На конгресс собрались все знаменитости мировой кардиохирургии. Маленький, щупленький, похожий на мальчика-подростка в толстых роговых очках Том Харди, впервые пересадивший тяжело больному сердце обезьяны. Один из ведущих кардиохирургов мира, возглавляющий отделение в Техасском медицинском центре Дентон Кулли, пересадивший человеку сердце барана. Правда, оба пациента умерли в первые дни после операции. Еще молодой, с гривой рыжих волос Колфи, сделавший больше всех трансплантаций сердца, единственный, кто одному и тому же пациенту пересадил сердце дважды, высокий, чернявый, похожий на боксера-профессионала Адриан Кантровиц, всемирно известный Кристиан Барнард, француз Шарль Дюбост.
Докладывал Норман Шамуэй. Все, что он говорил, было интересно, и Василий Прокофьевич старался не пропустить ни слова. Но сидевшие рядом делегаты курили, обменивались вслух комментариями и это мешало, раздражало, Василий Прокофьевич мысленно чертыхался и старался плотнее прижать наушники, по которым шел синхронный перевод.
